себе в Маннгейме, окруженный людьми своего круга, ест свой хлеб с тем аппетитом,
 который дается только прилежным трудом, блаженствует в своей смиренной доле, 
честен, правдив, чист душой и счастлив! Да, говорю вам, счастлив! Счастлив 
больше, чем множество людей, одетых в шелка, вращающихся в пустом, фальшивом 
кругу легкомысленного общества. И вдруг вы вводите его в такое искушение! Вдруг 
вы кладете перед таким человеком тысячу пятьсот долларов и говорите…

— Тысячу пятьсот чертей! — крикнул я. — Даже пятьсот долларов и то подорвут его 
принципы, парализуют трудолюбие, приведут его в кабак, оттуда — на мостовую, 
оттуда — в богадельню для нищих, оттуда…

— Зачем нам брать на себя такой грех, господа! — озабоченным и убеждающим тоном 
сказал поэт. — Он счастлив в той жизни, какую ведет, счастлив таким, каков он 
есть. Все чувство чести, все чувство милосердия, все чувство высокого и 
священного человеколюбия предостерегают нас, взывают к нам, приказывают нам не 
смущать этого человека. Это настоящая, это истинная дружба! Мы могли бы 
действовать по-другому, напоказ, но то, что мы решили, будет куда разумнее, 
куда полезнее, поверьте мне!

Из дальнейшего разговора выяснилось, что такое решение вопроса вызывает в 
глубине души у каждого из нас какие-то сомнения. Все мы ясно чувствовали, что 
бедному сапожнику следует послать хоть что-нибудь. После долгого и вдумчивого 
обсуждения мы наконец решили послать ему хромолитографию!

Но тут, когда, казалось, все было решено ко всеобщему удовлетворению, возникло 
новое затруднение: эти двое, оказывается, рассчитывали, что я деньги поделю с 
ними поровну. Я вовсе не собирался этого делать. Я заявил, что они могут 
считать себя счастливыми, если получат половину денег на двоих. Роджерс сказал:

— Если бы не я, никому ничего бы не досталось. Я первый подал мысль, — а то все 
было бы отослано сапожнику.

Томпсон заметил, что он думал об этом как раз в ту минуту, когда Роджерс 
заговорил.

Я возразил, что и сам очень скоро додумался бы до этого без чьей-либо помощи. Я,
 может быть, соображаю медленно, но зато верно.

Дело дошло до ссоры, потом до драки, и все здорово пострадали. Как только я 
привел себя в приличный вид, я поднялся на верхнюю палубу в довольно кислом 
настроении. Здесь я встретил капитана Мак-Корда и сказал ему со всей 
любезностью, на какую в таком состоянии был способен:

— Я пришел проститься, капитан. Я намерен высадиться в Наполеоне.

— Где?

— В Наполеоне.

Капитан рассмеялся, но, заметив, что я далеко не в шутливом настроении, 
перестал смеяться и сказал:

— Так вы это серьезно?

— Серьезно? Конечно.

Капитан посмотрел на лоцманскую рубку и сказал:

— Он хочет высадиться в Наполеоне.

— В Наполеоне?

— Да, так он говорит.

— О, тень великого Цезаря!

Подошел дядюшка Мэмфорд. Капитан сказал ему:

— Дядюшка, вот ваш приятель желает сойти в Наполеоне.

— Что? Клянусь…

Я сказал:

— Да в чем же тут дело наконец? Почему человек не может высадиться на берег в 
Наполеоне, если ему это нужно?

— Черт возьми, да неужели вы не знаете? Никакого Наполеона больше нет. Его уж 
бог знает сколько лет не существует. Река Арканзас хлынула на город, разнесла 
все вдребезги и унесла в Миссисипи.