Удовольствие на его лице стало еще заметнее. Он попытался пробормотать какие-то 
слова, но безуспешно; попытался что-то показать связанными руками — и не смог; 
подождал минуту — и потом слабо, но многозначительно кивнул головой по 
направлению к ближайшему трупу.

— Умер? — переспросил я. — Бегство не удалось? Попался, и его пристрелили?

Отрицательный знак головой.

— Что же тогда?

Снова он попытался что-то показать руками. Я пристально всматривался, но не мог 
понять смысла. Я наклонился и вгляделся еще внимательнее. Он согнул палец и 
слабо ударил им себя в грудь.

— Ага — его закололи? Так?

Утвердительный кивок сопровождался такой страи— ной дьявольской усмешкой, что в 
моем помутневшем рассудке сразу вспыхнула яркая мысль, и я крикнул:

— Неужели я заколол его вместо тебя? Ведь этот удар предназначался именно тебе!

В утвердительном кивке вторично умиравшего негодяя было столько радости, 
сколько его угасающие силы позволяли выразить.

— О я несчастный, несчастный человек! Убить того, кто пожалел моих милых, кто 
хотел быть их другом, когда они были беспомощны, кто спас бы их, если б мог! О 
я несчастный, несчастный! Несчастный!

Мне показалось, что я слышу придушенный хрип насмешливого хохота. Я отнял руки 
от лица и увидел, как мой враг снова откинулся на свою наклонную скамью.

Он умирал достаточно долго. Он был изумительно живуч и обладал удивительным 
организмом. Да, было приятно смотреть, как долго он умирал. Я сел на стул около 
него, взял газету и стал читать. Время от времени я отпивал немного коньяку. 
Это было необходимо из-за холода. Но отчасти я это делал вот почему: я заметил, 
что стоило мне взяться за бутылку — и ему казалось, будто я собираюсь дать ему 
глотнуть. Я читал вслух: главным образом выдуманные сообщения о людях, 
спасенных на пороге могилы и возвращенных к жизни несколькими глотками 
спиртного и теплой ванной. Да, ему пришлось умирать долгой, трудной смертью — 
три часа и шесть минут, с той самой минуты, как прозвонил колокольчик.

Считается, будто за все восемнадцать лет, как установлено дежурство при 
покойниках, ни один из закутанных в саван обитателей баварских мертвецких не 
позвонил в колокольчик. Что ж, это невинное заблуждение. Пусть будет так.

Холод мертвецкой пронизал меня до костей. Он обострил и усилил болезнь, которая 
раньше меня мучила, но до этой ночи постепенно ослабевала. Этот человек убил 
мою жену и ребенка, а теперь, через три дня, он может и меня записать в свой 
список убитых. Пускай так, но, боже мой, как восхитительно это воспоминание! Я 
поймал его, когда он чуть не спасся из могилы, и швырнул назад.

После этой ночи я пролежал целую неделю в постели; но как только я мог встать, 
я просмотрел все записи о покойниках и узнал номер дома, где умер Адлер. Это 
был жалкий притон. Я решил, что он, вероятно, завладел вещами Крюгера, так как 
приходился ему родственником; а я хотел, если возможно, заполучить часы Крюгера.
 Но пока я болел, вещи Адлера распродали и растащили, остались только кое-какие 
старые письма и всякий хлам. Однако благодаря этим письмам я напал на следы 
сына Крюгера, единственного из его родных. Ему сейчас лет тридцать, он сапожник 
по профессии, живет в доме номер четырнадцать по Кенигштрассе в Маннгейме; 
вдовец, с несколькими малолетними детьми. Не объясняя причины, я с тех пор 
постоянно посылаю ему две трети того, на что он живет.

А эти часы — какие странные вещи случаются иногда! Я искал их по всей Германии, 
искал более года, потратил массу денег и сил; наконец я их нашел. Я нашел их и 
несказанно обрадовался; открыл их — и там ничего не оказалось. Да ведь и 
следовало ожидать, что этот клочок бумаги не сохранится в них навсегда.

Конечно, я оставил мысль об этих десяти тысячах долларов, оставил и выбросил из 
памяти вон; но с великим огорчением, потому что я хотел добыть их для сына 
Крюгера.

Вчера вечером, когда я понял, что скоро умру, я стал готовиться. Я начал жечь 
всякие ненужные бумаги, и — на тебе! — из пачки бумаг Адлера, просмотренных 
недостаточно внимательно, выпал этот долгожданный клочок! Я узнал его сразу. 
Вот что было в этой записке, — я вам переведу ее:

«Кирпичная конюшня, каменный фундамент, посреди города, на углу Орлеанской и 
Базарной. Угол со стороны здания суда. Третий камень, четвертый ряд. Поставь 
там пометку, чтобы знать, сколько их придет».