для будущих справок. Он всегда говорил, что портреты не годятся, потому что 
переодевание с гримом могут их сделать бесполезными, «Отпечаток пальца — вот 
единственная достоверная примета,— говорил он, — его уже не замаскируешь». И он 
доказывал свою теорию на моих друзьях и знакомых и всегда оказывался прав.

Я продолжал предсказывать судьбу. Каждую ночь я запирался один и сквозь лупу 
изучал собранные за день отпечатки пальцев. Представьте себе то всепожирающее 
внимание, с каким я корпел над этими смутными красными извилинами, сличая их с 
документом, на котором остались следы пальцев правой руки неизвестного мне 
убийцы, отпечатанные самой дорогой для меня кровью, какая была пролита на 
земле! И сколько раз я повторял в отчаянии одну и ту жe фразу: «Неужели никогда 
не совпадут?»

Но наконец я был вознагражден. Это был отпечаток пальца сорок третьего солдата 
из второго эскадрона, где я проделывал свои опыты, — рядового Франца Адлера. За 
час до того я не знал ни имени убийцы, ни его голоса, ни его фигуры, ни лица, 
ни национальности; но теперь я знал все; мне казалось, что я могу быть вполне 
уверен: ведь доказательства старого француза были неоспоримы. Но был способ 
удостовериться окончательно. У меня имелся отпечаток левого большого пальца 
Крюгера. Утром, когда он был свободен от наряда, я отвел его в сторону; и когда 
мы оказались вдали от чужих глаз и ушей, я многозначительно сказал:

— В вашей судьбе есть такие серьезные вещи, что я решил лучше не говорить о них 
при посторонних. Вы и другой человек, чью судьбу я изучал сегодня ночью, — 
рядовой Адлер, — убили женщину и ребенка! Вас выследили; через пять дней вы оба 
будете убиты.

Он упал на колени, перепуганный до полусмерти; и в течение пяти .минут оп, как 
безумный, бормотал одни и тс же слова, тем же плачущим голосом, что мне 
запомнился той кровавой ночью в моей хижине:

— Я не делал этого, клянусь душой, я ничего не делал; и я хотел его удержать, 
вот бог мне свидетель. Он один во всем виноват!

Это было все, что мне требовалось. Я попытался избавиться от этого дурака, но 
он виснул на мне, умоляя спасти его от убийцы. Он сказал:

— У меня есть деньги — десять тысяч долларов, хорошо запрятанные, — я их скопил 
воровством и грабежами; спасите меня, скажите, что мне делать, — и я отдам вам 
все до последнего гроша. Дне трети принадлежат моему двоюродному брату Адлеру, 
но можете взять их все. Мы их спрятали, когда приехали сюда. Однако вчера я нх 
перепрятал и не сказал ему — и не скажу. Я хотел дезертировать и удрать с 
деньгами. Они в золотых монетах, их тяжело нести, когда человек бежит и 
скрывается. Но одна женщина, которая отправилась за реку два дня тому назад, 
чтобы подготовить все для моего бегства, привезет мне деньги, и если бы я не 
успел лично рассказать ей, где спрятаны деньги, то я сунул бы ей в руку мои 
серебряные часы или послал их ей, — она бы все поняла. Под крышкой часов 
спрятана записка, где все сказано. Вот, возьмите их, — научите меня, что мне 
делать!

Он пытался всучить мне часы, показывал записку и объяснял мне ее; как вдруг 
ярдах в десяти от нас показался Адлер. Я сказал этому жалкому Крюгеру:

— Спрячьте ваши часы, они мне не нужны. С вами ничего не случится. А теперь 
уйдите. Я должен предсказать Адлеру его судьбу. Потом я скажу вам, как 
отделаться от убийцы: мне надо еще раз исследовать отпечаток нашего пальца. 
Ничего не говорите Адлеру, никому ничего не говорите!

Поднята ушел, полный страха и благодарности. Я долго предсказывал Адлеру его 
судьбу — нарочно так долго, что не успел окончить; тогда я пообещал ему прийти 
этой же ночью, когда он будет стоять на часах, и рассказать о самой важной 
части его судьбы — трагической части, как я сказал, почему и надо, чтобы нас но 
подслушивали. Вокруг города всегда ставили пикеты — для дисциплины и для 
проформы, так как неприятеля нигде не было.

К полуночи я вышел, запасшись паролем, и стал пробираться к уединенному месту, 
где должен был стоять на часах Адлер. Было уже темно, так что я почти наткнулся 
на неясную фигуру, прежде чем успел выговорить пароль. Часовой окликнул меня, и 
я ответил. Почти сейчас же я добавил: «Это я, гадальщик». Тут я скользнул к 
нему и без слов погрузил кинжал в его сердце. «Jawohl, — засмеялся я, — это 
действительно трагическая часть его судьбы!» Падая с лошади, он вцепился в меня,
 и мои синие очки остались у него в руке, а конь шарахнулся в сторону, волоча 
его за ногу, запутавшуюся в стремени.

Я бежал через лес и благополучно скрылся, оставив выдававшие меня очки в руке 
мертвеца.

Это случилось пятнадцать или шестнадцать лет тому назад. С тех пор я бесцельно 
блуждал по земле, иногда работая, иногда без дела; иногда при деньгах, иногда 
без гроша, — по всегда без вкуса к жизни, желая конца моим странствиям, ибо моя