— Голос капитана, черт возьми! — воскликнул один из мерзавцев — тот, что 
говорил театральным шепотом; и оба грабителя выскочили через заднюю дверь, 
потушив на бегу фонарь.

Проезжие еще несколько раз крикнули, потом проскакали дальше, — мне показалось, 
было с десяток коней, — и больше я ничего не слышал.

Я старался изо всех сил, но не мог высвободиться из пут. Пытался говорить, но 
кляп во рту был засунут хорошо: я не мог произнести ни звука. Я прислушивался, 
не зазвучит ли голос жены или ребенка, — слушал долго и настойчиво, но ни один 
звук не раздавался с того конца комнаты, где была их постель. Тишина 
становилась с каждым мигом все страшнее и страшнее, все зловещее и зловещее. 
Могли бы вы вытерпеть хоть час этой муки, как вы думаете? Пожалейте же меня, 
ведь мне пришлось вытерпеть три часа… Три часа? Нет, три столетия. Когда били 
часы, мне казалось, что годы прошли с тех пор, как они били и последний раз. 
Все это время я рвался в путах и наконец к рассвету высвободился — встал и 
расправил затекшее тело. И уже мог хорошо разглядеть окружающее. Пол был усыпан 
вещами, которые разбросали разбойники в поисках моих сбережений. Первый предмет,
 привлекший сразу мое внимание, был один из моих документов: я видел, как более 
свирепый разбойник взглянул на него и отбросил. На бумаге была кровь. Шатаясь, 
я прошел и другой конец комнаты. Бедные, безобидные, беспомощные создания! Они 
лежали неподвижно, их муки окончились, а мои только начинались!

Обратился ли я за помощью к закону? Я? А разве утолит жажду нищего то, что 
король за него напьется? О нет, нет, нет! Мне не нужно было грубое 
вмешательство закона. Ни закон, ни виселица не могли оплатить то, что мне 
задолжали. Пусть закон предоставит мне действовать — и не боится: я найду 
должника и получу свое. Как это сделать, вы спрашиваете? Как выполнить и быть 
уверенным, что выполнишь, если я не виде:,, лиц разбойников, не слышал их 
естественных голосов и не имел представления, кто они такие? И все же я был 
уверен, я был вполне, совершенно уверен, — у меня был ключ, ключ, который вам 
показался бы незначительным, ключ, который не помог бы даже сыщику, потому что 
он но знал бы тайны ого применения. Я к этому сейчас, вернусь, и вы поймете. 
Пока что будем продолжать по порядку. Было одно обстоятельство, которое давало 
мне указание, в каком направлении начинать поиски: эти грабители были, очевидно,
 солдаты, переодетые бродягами; и не новобранцы, а старые солдаты, возможно 
солдаты регулярных войск; военная выправка, жесты, походка у них вырабатывались 
не день, не месяц и даже не год. Так я думал, но ничего не говорил. И один из 
них сказал: «Голос капитана, черт возьми», — и сказал тот, кого я собирался 
убить. В двух милях от нас несколько полков стояло в лагере, и среди них были 
два эскадрона кавалерии. Когда я узнал, что капитан Блэкли из второго эскадрона 
в ту ночь проезжал мимо нас с конвоем, я ничего не сказал, но в этом эскадроне 
я решил искать того, кто был мне нужен. В разговоре я всегда тщательно и упорно 
описывал грабителей как бродяг, обычно идущих за войском; и все бесплодно 
искали грабителей среди них, и, кроме меня, никто не подозревал кого-нибудь из 
солдат.

Терпеливо работая по ночам в моем одиноком жилище, я сшил себе из тряпья одежду 
для переодевания, в соседнем городке купил синие очки. Когда наконец части 
снялись с лагеря и второй эскадрон был назначен в Наполеон, в ста милях от нас, 
я зашил свои небольшие сбережения в пояс и ночью ушел. Когда второй эскадрон 
пришел в Наполеон, я был уже там. Да, я был там, и притом с новым ремеслом — я 
стал гадальщиком. Чтобы не выдавать своей заинтересованности, я перезнакомился 
со всеми ротами, которые стояли там гарнизоном, и всем предсказывал судьбу, но 
главное внимание я обращал на второй эскадрон. Я был безгранично услужлив, 
особенно по отношенпю к солдатам этого эскадрона: не было одолжения, не было 
риска, на который я бы для них не пошел; я стал добровольной мишенью их шуток: 
это увеличивало мою популярность, я стал любимцем.

Я быстро нашел рядового, у которого не хватало большого пальца, — и какая это 
была для меня радость! А когда я узнал, что он один из всего эскадрона потерял 
палец, последние сомнения у меня исчезли, — я был уверен, что напал на верный 
след, Звали этого человека Крюгер, он был немец. В эскадроне было девять немцев.
 Я хотел проследить, кто его друг, — однако у него, по-видимому, не было 
близких друзей. Тогда я стал его другом и старался, чтобы моя дружба с ним 
росла. Иногда я так жаждал мести, что едва удерживался от того, чтобы упасть 
перед ним на колени и вымолить у него имя человека, убившего мою жену и 
ребенка; но я обуздывал себя. Я дожидался своего часа и продолжал предсказывать 
судьбу всем желающим.

Мои приспособления были просты: немного красной краски и клочок белой бумаги. 
Тому, кто ко мне обращался, я смазывал подушечку большого пальца, делал 
отпечаток на бумаге, ночью изучал отпечаток и на следующий день предсказывал 
судьбу. Зачем мне эта вся чепуха понадобилась? Дело вот в чем: в молодости я 
знавал одного старика француза, который тридцать лет был надсмотрщиком в тюрьме,
 и он мне сказал, что одно никогда не меняется у человека от колыбели до могилы 
— это линии на подушечке большого пальца, и он еще говорил, что нет двух людей 
с совершенно схожими линиями. Теперь мы фотографируем нового преступника и 
храним его портрет в галерее преступных субъектов для справок; но этот француз 
в свое время брал отпечаток большого пальца у каждого нового арестанта и хранил