провалившиеся глаза закрыты, рука, лежавшая на груди, походила на птичью лапу — 
до того костлявы были длинные пальцы. Вдова стала объяснять ему, кто я такой. 
Глаза человека медленно приоткрылись и зло заблестели из глубоких впадин; он 
мрачно нахмурился, поднял тощую руку и повелительно отстранил нас. Но вдова не 
сдавалась, пока не втолковала ему, что я приезжий и американец. Его лицо сразу 
изменилось: оно просветлело, даже ожило, — и через минуту мы с ним оказались 
наедине.

Я начал говорить на тяжеловесном немецком языке, он ответил на вполне гибком 
английском, после чего мы оставили немецкий в блаженном покое.

Я подружился с этим чахоточным и посещал его ежедневно. Мы говорили обо всем. 
Вернее — обо всем, кроме жен и детей. Стоило только упомянуть о чьей— нибудь 
жене или чьем-нибудь ребенке, и это вызывало в нем одну за другой три перемены: 
сначала в глазах его зажигался самый добрый, любящий и нежный взгляд; и 
следующий миг он угасал и заменялся мертвенным взглядом, какой я увидел, когда 
он впервые поднял веки; затем человек замолкал на весь день и лежал безмолвно, 
где-то витая мыслями, чем-то поглощенный, как будто не слышал, что я говорю; не 
обращал внимания, когда я прощался, и, очевидно, не воспринимал ни зрением, ни 
слухом, что я покидаю комнату.

После того как я в течение двух месяцев был единственным ежедневным посетителем 
Карла Риттера (так звали этого человека), он однажды проговорил отрывисто:

— Я расскажу вам мою историю.

И он рассказал следующее: 


ИСПОВЕДЬ УМИРАЮЩЕГО

«Я до сих пор не сдавался. Но теперь я сдался. Скоро я умру. Я понял прошлой 
ночью, что это случится, и, вероятно, очень скоро. Вы говорите, что собираетесь 
когда-нибудь снова посетить вашу реку. Хорошо; теперь, после одного очень 
странного случая, который произошел со мною нынче ночью, я могу рассказать вам 
мою историю, потому что вы увидите город Наполеон в Арканзасе; и ради меня вы 
там остановитесь и сделаете для меня кое-что, вы охотно сделаете это поело того,
 как выслушаете мой рассказ.

Давайте сократим его, как только можно: он очень длинен. Вы уже знаете, как я 
попал в Америку и поселился в одной местности на Юге. Но вы не знаете, что у 
меня была жена. Моя жена была молода, прекрасна, любила меня; она была 
божественно добра, безупречна, нежна! А наша дочурка — миниатюрная копия 
матери… Наша маленькая семья была счастливейшей из счастливых.

Однажды ночью — это было к концу войны — я очнулся от тяжелого сна и 
почувствовал, что связан, что мне заткнули рот, а в воздухе пахнет хлороформом. 
Я увидел в комнате двух мужчин, и один говорил другому хриплым шепотом:

— Я же предупреждал ее, что так будет, если она станет шуметь, а насчет 
ребенка…

Другой перебил тихим, слезливым голосом:

— Ты говорил, что мы их только свяжем и ограбим, но не тронем, а то бы я не 
пошел.

— Ну, не скули! Пришлось переменить план, когда они проснулись; ты все сделал, 
чтобы защитить их, будь этим доволен. Ну, помоги мне пошарить тут.

Оба человека были в масках, в грубой и рваной одежде. Они держали потайной 
фонарь, и при его свете я заметил, что у более мягкосердного грабителя на 
правой руке не было большого пальца. Они шарили в моей бедной хижине несколько 
минут; потом главный бандит проговорил своим театральным шепотом:

— Зря тратим время, — пусть он скажет, где что спрятано. Вынь у него кляп да 
взбодри его хорошенько.

Другой сказал:

— Ладно, только без битья.

— Ну, давай без битья, если он не будет орать.

Они подошли ко мне, как вдруг снаружи послышался шум — чьи-то голоса и топот 
копыт. Грабители затаили дыхание и прислушались; звуки все приближались, затем 
раздался окрик:

— Эй, кто дома? Зажгите огонь, дайте нам напиться!