«цивилизацию», которую тебе, читатель, было бы трудно выдержать, — ты бы даже 
не счел это цивилизацией вообще! А миссис Троллоп говорила об этой цивилизации 
неприкрашенными словами,неприкрашенными и неподслащенными, и в то же время 
говорила честно, без всякой злобы и без ненависти. Иногда в ее голосе 
прорывается возмущение, но повод к нему вполне оправдан — когда речь идет о 
рабстве, о дебоширстве, о «рыцарственных» убийствах, фальшивой набожности и 
всяких других безобразиях, которые сейчас ненавистны всем, как были ненавистны 
ей в те времена. Ее всячески поносили за ее «предрассудки» но, по-видимому, это 
были предрассудки человечной душп, восставшей против бесчеловечности, честной 
совести — против обмана, хорошего воспитания — против хамства, и справедливого 
сердца — против несправедливых слов и дел.

Под тончайшей пленкой приличий миссис Троллоп нашла здесь полуварварство, 
выдававшее себя за высокую цивилизацию, и она содрала эту пленку и показала 
миру (да и самому этому обществу), что оно такое на самом деле. Она сдирала эту 
пленку спокойной, уверенной рукой, даже в большинстве случаев рукой осторожной, 
и всегда рукой доброй, — но все-таки она ее содрала.

Три года прожила она в этой нашей цивилизации, в самом сердце ее, а не на 
поверхности, как это бывало с большинством иностранных туристов в ее дни. Она 
отлично изучила свой материал и прямолинейно, честно, без всяких малодушных 
обиняков и оговорок изложила его. За это она заслуживала всяческой 
благодарности, но вы ошибетесь, если подумаете, что ее и вправду благодарили.

Почти все туристы были справедливы и честны, почти все относились к нам с 
искренним доброжелательством. Почти все они слишком старательно лакировали нас; 
горькую правду, касавшуюся нас, они прикрывали, как глазурью, смягченной и 
подкрашенной правдой, в которой явственно ощущался привкус искусной и 
старательной подсластки.

И только миссис Троллоп одна вела, как говорят игроки, честную игру, «в 
открытую». Она не покрывала нас позолотой, но не старалась и обелить нас. 
Хотите взглянуть на раздел из ее книги и на факсимиле одной из литографий, 
которая не только является иллюстрацией к этому разделу, но также воскрешает 
модные прически и шляпы 1827 года? Место действия: Цинциннати. Численность 
населения — двадцать тысяч, — а за семь лет до того было всего десять. Капитан 
Бэзил Холл с восхищением пишет о деловитом оживлении, царившем в этом 
удивительном городе, расположенном «в той части страны, где несколько лет 
назад» обитала «всего лишь кучка дикарей» — кучка, увеличившаяся до двадцати 
тысяч, если послушать миссис Троллоп. Теперь в Цинциннати больше трехсот тысяч 
жителей, да и вообще город сильно изменился. В наши дни снисходительные законы 
поощряют существование столь смертельно-вредного учреждения, как бильярдная, и 
даже не запрещают людям покупать и продавать карты для невинных игр. Но не то 
было в 1827 году. Капитан Холл называет город «очень приятным» и вообще говорит 
о нем много похвального — ибо этот человек, которого столь свирепо поносили 
наши предки, всегда говорил о наших недостатках самыми мягкими, самыми учтивыми 
словами и всегда был рад возможности сказать о нас что-нибудь хвалебное. Паше 
поколение воспитано в предубеждении, будто капитан Холл был подонком рода 
человеческого, что он — воплощение всех предрассудков, образец высокомерия, 
низости, желчности, зависти, злобы, неблагодарности, предательства, 
несправедливости и лжи. Однако всякий, ознакомившись с его книгой, к вящему 
своему удивлению обнаруяшт, что для истинного представления об этом англичанине 
вполне достаточно описать его словами, прямо противоположными том, что были 
сказаны, — и получится верный портрет.

Миссис Троллоп пишет, что Цинциннати «никак не назовешь красивым городом», — и 
можно поручиться, что она была права; но она также отмечает, то «пристань 
величественна и отлично вымощена». Вокруг пристани «опрятные, хотя и не весьма 
привлекательные строения». Она видала «пятнадцать пароходов, одновременно 
стоящих на якоре», — и все же половина «величественной» пристани «пустовала» — 
пристань была длиной с четверть мили.

Но все это — лишь вступление. Раздел из ее книги, который мы хотим привести, 
рассказывает о посещении театра. Ставили «Гамлета», играл молодой 
многообещающий актер по имени Эдвин Форрест. Миссис Троллоп «не берется 
предсказывать», что из него выйдет; во всяком случае, ей он показался 
невыносимым, она ушла с третьего действия, — и, вероятно, так сегодня поступил 
бы весь город Цинциннати, хотя и 1827 году, когда город еще был неуклюжим 
мальчишкой, манера игры Эдвина вполне удовлетворяла всех.

Вот выдержка из книги миссис Троллоп:

«В сущности, театр был совсем неплох, хотя весьма скудные сборы не позволяли 
поддерживать его в должном порядке; но гораздо больше, чем не совсем свежие 
декорации, досаждали манеры и поведение публики. Мужчины появлялись в нижних 
ложах без сюртуков, и я сама видела засученные выше локтя рукава рубах; все 
непрестанно плевались; смешанный запах лука и виски был так силен, что дажо 
удовольствие любоваться игрой миссис Дрэйк в роли Офелии было куплено слишком 
дорогой ценой, — оттого, что приходилось терпеть такое сопровождение. Мужчины 
ведут себя совершенно неописуемо: ноги задирают выше головы, весь задний фасад