выставляют для обозрения публики или во всю длину разваливаются на скамье — вот 
положения, которые принимают эти искусники по части поз. Шум стоит непрестанный,
 и тоже чрезвы— чайно неприятного свойства; одобрение выражается криками и 
топаньем вместо хлопков, а когда зрителей обуял патриотический пыл и все стали 
требовать «Янки— Дудль», то казалось, будто каждый считает, что его добрая 
репутация гражданина зависит от силы шума, который он производит»,

В те годы всо это было правдой. Но мужайтесь! Мы явно исправляемся. Когда 
читаешь миссис Троллоп и потом знакомишься с книгой последнего нашего гостя, 
мистера Фримена, трудно себе представить, что они говорят об одной и той же 
стране. Однако это так. Оба писателя стараются рассказать правду — и оба этого 
вполне достигают.

Пока миссис Троллоп заканчивала путешествие по Западу, ее соотечественник, 
автор «Сайрила Торнтона и проч.» (других примет не имеется), с трудом 
пробирался по восточным штатам в санном возке. Много дикостей нашел он там. 
Спрингфилд, в Массачусетсе, был селением, где у деревянных домишек были портики 
из высоких, деревянных же, колонн коринфского и ионического стиля, — 
архитектурная нелепость, характерная не только для Спрингфилда. Это была мода, 
распространившаяся очень быстро по всей стране, так что сейчас не найти города 
в Америке, насчитывающего по менее шестидесяти лет, где бы не было образчиков 
этого смешного увлеченья. По мнению этого джентльмена, Хартфорд — «один из 
самых нелепых городов в мире». Там же он нашел грязную гостиницу. Он также 
обнаружил, что характер жителей Новой Англии является «своеобразной и 
противоестественной смесью достойного и низменного» (пропорция не указана!), В 
Нью— Хейвен он попал после наступления темноты — возок, очевидно, не торопился 
по дороге из Бостона и вышел из Хартфорда с опозданием на несколько часов 
против расписания.

«Гостиница была настолько переполнена, что хозяин прямо заявил — постели для 
меня нет. Я потребовал предоставить мне хотя бы диван и одеяло, но безуспешно, 
Однако хозяин все же смягчился. Он повел меня в какую-то неоштукатуренную 
собачью конуру, которая, очевидно, служила спальней слуге негру, выселенному 
ради меня. Постель невыносимо смердела, простыни были грязные, одеяло смахивало 
на старую попону. Кроме стола и деревянной табуретки, в помещении никакой 
обстановки не было; не оказалось там ни зеркала, ни умывальника, ни полотенец. 
Всо эти предметы мне обещали подать утром, но никто их не принес, несмотря на 
мои настойчивые требования. Жара в общей комнате была нестерпимой, а 
температура моей спальной представляла другую крайность.

В конце концов, вынужденный покинуть жаркий зал, я завернулся в свой плащ и 
попытался уснуть на грязной груде тряпок, с которой, очевидно, согнали их 
темнокожего владельца. Холод и крепкие запахи отнюдь но способствуют сну. Через 
два часа я встал и, ощупью пробравшись в уже опустевший зал, провел остаток 
ночи в кресле у огня».

За завтраком в Нью-Йорке путешественник столкнулся с обычаем, вызвавшим его 
неудовольствие:

«Должен отметить один омерзительный обычай. Вместо того чтобы есть яйца прямо 
из скорлупы, их выливают в рюмку, и, после того как их долго и противно 
перемешивают с маслом и другими приправами, эту смесь, смотря по ее 
консистенции, либо едят ложкой, либо пьют, как жидкость. Не считая себя 
достаточно компетентным, чтобы оценить преимущества столь неприятной процедуры, 
я по опыту могу сказать об ее отрицательном воздействии на аппетит непривычного 
к ней зрителя».

Вряд ли человеческая натура когда-либо проступала яснее, чем в этих строчках. 
Из них просто выпирает та подсознательная уверенность в собственном 
превосходстве, которая так сильна в каждом из нас. Оттого что данный 
наблюдатель и его соотечественники не едят яйца таким манером, он считает это 
«омерзительным». У него не возникло ни малейшего сомнения в том, что это — 
абсолютное мерило и достаточный критерий. Наверно, его манера завтракать 
показалась бы «омерзительной» такому утонченному существу, как белка, но об 
этом он и не думал, да если бы и думал, его нетерпимость не стала бы меньше. 
Возможно, он за столом сказал своим соседям, что их еда «омерзительна».

Должно быть, тогда и у них тоже пропал аппетит! И в то время как он, оставшись 
без завтрака, встал и пошел записывать в свою книжицу их неприличные обычаи, 
они ушли без завтрака жаловаться своим друзьям, что дурно воспитанный 
иностранец в их присутствии выражался непристойно. В сущности, обе стороны 
проявили глупый ребяческий снобизм, ибо обычай давно освятил кажущийся грех 
обеих сторон. Мы по-прежнему едим яйца по своему способу. Я видел, как их ели 
именно так самые хорошие люди — те, которые несомненно собираются попасть в рай.
 А слово «омерзительный» по-прежнему говорят самые воспитанные люди в Англии. 
Для нас слово «кровавый» ничуть не оскорбительно, но для английского уха оно 
столь же грубо, как слово «омерзительный» для ушей американца. Слово «гнусный» 
там вполне общепринято, как ни странно, — настолько общепринято, что оно могло 
бы попасть даже в молитвы, если бы люди сами придумывали свои обращения к богу, 
вместо того чтобы в готовом, окаменевшем виде получать их из церковных штабов.