начать вступительную проповедь. Почему этот новый простой способ спуска трапов 
не придумали раньше, при постройке первого парохода, — это тайна, помогающая 
понять, насколько неповоротливы мозги у среднего человека.

В два часа ночи мы наконец тронулись в путь, и когда, в шесть утра, я вышел 
наверх, мы поворачивали у скалистого мыса, где стоял старый каменный склад, или,
 вернее, его развалины; два-три обветшалых дома ютились рядом в тени лесистых 
холмов, но никаких признаков человека или животного не было заметно. Я подумал: 
неужто я забыл реку? Я совершенно не мог вспомнить это место; очертания реки 
тоже были мне незнакомы; нигде не виднелось ничего памятного мне, ничего, что я 
видел раньше. Я был удивлен, разочарован и огорчен.

Мы высадили на берег хорошо одетую даму, господина и двух изящных барышень с 
прекрасными чемоданами из юфти. Странное место для такой публики! Их не ждал 
экипаж. Они двинулись в путь, как будто и не нуждались в экипаже, и пошли 
пешком по извилистой проселочной дороге.

Однако тайна разъяснилась, когда мы отплыли дальше: очевидно, эти люди 
направлялись в большой город, который скрывался за отмелью (как оказалось — за 
новым островом), милях в двух от пристани. Я не мог вспомнить, какой это город, 
не мог определить, назвать его. Я просто выходил из себя. Я заподозрил, что это,
 может быть, Сент-Женевьев, — и так оно и оказалось. Заметьте, что наделала эта 
капризная рока: она воздвигла огромную бесполезную отмель прямо перед городом, 
отрезала его от речного сообщения, совершенно отгородила его и сделала «сухим» 
городом. А город этот — красивый и старинный и заслуживал лучшей участи. Его 
построили французы, и он остался на память о том времени, когда можно было, 
путешествуя от устья Миссисипи до Квебека, находиться все время на французской 
территории и под властью французов.

Тут я перешел на верхнюю палубу и с тоской поглядел на лоцманскую рубку.



Глава XXIV. МОЕ ИНКОГНИТО ЛОПНУЛО

После пристального изучения лица вахтенного лоцмана я с удовольствием установил,
 что никогда его раньше но видел, и потому поднялся наверх. Лоцман осмотрел 
меня, я еще раз осмотрел лоцмана. Закончив эту необходимую церемонию, я уселся 
на скамью, а он отвернулся и занялся своим делом. Каждая мелочь в рубке была 
мне знакома, за одним исключением: перед лоцманом была труба с широким концом. 
Я долго ломал голову над этой штукой, потом сдался и спросил, для чего она 
служит.

— Слушать звонки машины.

Труба тоже была хорошим нововведением, которое не мешало бы изобрести на 
полстолетия раньше. Я размышлял об этом, как вдруг лоцман спросил:

— Вы знаете, зачем служит этот трос?

Я постарался ответить так, чтобы не выдать себя.

— Вы впервые в лоцманской рубке?

Я перелез и через этот вопрос.

— Вы откуда?

— Из Новой Англин.

— Первый раз приехали на Запад?

Пришлось перепрыгнуть и через этот вопрос.

— Коли вас это интересует, я могу вам объяснить, что здесь для чего.

Я сказал, что буду очень рад.

— Вот это, — и он положил руку на сигнал «задний ход», — это пожарный колокол, 
а вот это, — тут он положил руку на сигнал «полный ход», — это чтобы вызывать 
буфетчика, а этим, — он указал на ручку свистка, — вызывают капитана,— и, 
дотрагиваясь то до одной, то до другой вещи, он спокойно стал наворачивать 
целый клубок вранья.

Никогда я еще не чувствовал себя настолько пассажиром! Я сердечно благодарил 
его за каждое новое сведение и заносил его в свою записную книжку. Лоцман даяге 
воодушевился, радуясь выпавшему случаю, и продолжал меня разыгрывать по доброму 
старому способу. Иногда мне казалось, что его воображение надорвется, но оно 
выдерживало марку, и он продолжал в том же духе. Он погрузился постепенно в 
описание невероятнейших фокусов реки, подкрепляя их чудовищными примерами.