убирайся из рубки, живо!

Это был приказ лоцмана, он должен был быть выполнен. Генри подался к выходу, но 
не успел он оказаться за дверью и занести ногу на ступеньку, как мистер Браун в 
приступе внезапного бешенства схватил десятифунтовый кусок угля и кинулся 
вдогонку; я одним прыжком стал между ними с тяжелой табуреткой в руках и 
отвесил Брауну полновесный, добросовестный удар, от которого тот свалился.

Я совершил тягчайшее преступление — я поднял руку иа лоцмана при исполнении им 
служебных обязанностей! Я сообразил, что меня все равно ждет тюрьма, что хуже 
не станет, если я сведу свои давнишние счеты с этим человеком, раз уж 
подвернулся случай. Поэтому я взялся за него и довольно долго колотил его 
кулаками — не знаю, как именно долго, потому что от удовольствия, которое мне 
эта процедура доставляла, время могло для меня и замедлиться; наконец он все же 
высвободился, вскочил и бросился к штурвалу: вполне естественная 
предосторожность, так как все это время пароход несся вниз по реке со скоростью 
пятнадцать миль в час — и никого у штурвала!

Правда, в это время вода стояла высоко, и Орлиная излучина имела в ширину около 
двух миль, да и была также достаточно длинна и глубока; пароход шел прямо 
посередине реки и находился в полной безопасности. Но ведь это было просто 
счастливым случаем, — он с таким же успехом мог врезаться в лес. Заметив с 
первого изгляда, что «Пенсильвания» в безопасности, Браун схватил большую 
подзорную трубу вместо боевой палицы и с пылом настоящего команча приказал мне 
убираться из лоцманской рубки. Но теперь я его уже не боялся: вместо того чтобы 
уйти, я остался и начал издеваться над его неправильной речью: я переводил его 
яростные проклятия на хороший английский язык и обращал его внимание на 
преимущества последнего перед ублюдочным жаргоном пенсильванских угольных 
районов, откуда Браун был родом. Конечно, если бы ему пришлось просто 
переругиваться с кем-нибудь, он выполнил бы эту задачу великолепно, но к такого 
рода стычкам он не был подготовлен; он отложил подзорную трубу и взялся за 
штурвал, бормоча что-то и покачивая головой, а я отступил к скамье. Шум привлек 
всех на верхнюю палубу, и я затрепетал, заметив в толпе старого капитана. «Ну, 
теперь я пропал!»—сказал я себе, ибо, несмотря на отеческое отношение к команде 
и на терпимость в отношении мелких проступков, он мог быть очень строг, если 
провинившийся того заслуживал.

Я пытался представить себе, что он сделает со «щенком», совершившим такое 
страшное преступление на пароходе, полностью нагруженном ценным фрахтом и 
битком набитом пассажирами. Наша вахта кончалась. Я решил, что пойду и спрячусь 
где-нибудь, пока не представится случай удрать на берег. Я выскользнул из рубки,
 спустился по трапу и уже подбирался к камбузу, где собирался спрятаться, как 
вдруг лицом к лицу столкнулся с капитаном! Я опустил голову, а он молча стоял 
передо мной и лишь спустя несколько секунд выразительно произнес:

— Ступай за мной!

Я пошел за ним следом; он провел меня в свою каюту на носу парохода.

Мы остались наедине. Он закрыл входную дверь, потом медленно прошел к другой 
двери, токе закрыл ее и сел. Я остался стоять. Несколько мгновений он смотрел 
на меня и затем проговорил:

— Итак, ты дрался с мистером Брауном?

Я послушно подтвердил:

— Да, сэр.

— Ты понимаешь, что это дело очень серьезное?

— Да, сэр.

— Ты отдаешь себе отчет, что пароход шел вниз по реке целых пять минут никем не 
управляемый?

— Да, сэр.

— Ты первый ударил его?

— Да, сэр.

— Чем?

— Табуреткой, сэр.

— Тяжелой?

— Средней тяжести, сэр.