Тут уж его затее наверняка ничто не могло воспрепятствовать: он никогда раньше 
не позволял мне делать повороты, — поэтому, как бы я его ни проделал, он все 
равно легко мог придраться к той или иной ошибке. Он отошел и жадно на меня 
уставился. И в результате получилось то, чего и следовало ожидать: через 
четверть минуты я потерял голову и сам не понимал, что я делаю. Я начал слишком 
рано заворачивать, но, увидев зеленоватую вспышку радости в зрачках Брауна, 
исправил ошибку. Затем снова начал поворачивать слишком высоко, но тоже вовремя 
поправился. Я делал еще много ошибочных маневров — и все же мне удавалось 
спастись; наконец я до того растерялся и запутался, что сделал из всех 
возможных ошибок самую скверную — я спустился слишком низко, все еще не начав 
поворота. Наступила минута торжества Брауна.

Он весь побагровел от бешенства; подскочив, он отшвырнул меня через всю рубку и,
 повернув штурвал, начал крыть меня бранью, не прекращавшейся, пока ему не 
потребовалось перевести дух. В своем монологе он награждал меня всеми 
наиоскорбительнейшими эпитетами, какие только мог придумать, и мне даже раза 
два показалось, что он сейчас начнет богохульствовать, — но этого он никогда не 
делал и даже тут удержался. «Черт подери мою душу!» —это был для него самый 
близкий подступ к прелестям богохульства, ибо он был воспитан в спасительном 
страхе перед грядущим адом с его пламенем и серой.

Это были неприятные минуты, тем более что на верхней палубе собралась 
многочисленная публика. В этот вечер, когда я лег спать, я убил Брауна 
семнадцатью различными способами.— и притом совершенно новыми.



Глава XIX. МЫ С БРАУНОМ ОБМЕНИВАЕМСЯ ЛЮБЕЗНОСТЯМИ

Спустя два рейса я попал в серьезную переделку. Браун стоял у руля, я «помогал».
 Мой младший брат вышел на верхнюю палубу и крикнул, чтобы Браун остановился у 
какой-то пристани, пройдя около мили вниз по течению. Браун не показал виду, 
что слышал. Но это была его обычная манера: он никогда не снисходил до того, 
чтобы замечать подчиненных. Было очень ветрено, а Браун был глуховат (хотя 
всегда отрицал это), и я отнюдь не был уверен, что он расслышал приказ. Будь у 
меня две головы, я бы заговорил, но, обладая лишь одной, я счел за благо 
поберечь ее и потому промолчал.

Разумеется, мы прошли мимо плантации. Капитан Клайнфельтер вышел на палубу и 
сказал:

— Назад, сэр, назад! Разве Генри не сказал вам, что здесь надо остановиться?

— Нет, сэр.

— Да ведь я специально послал его к вам наверх.

— Он поднялся наверх, дурак распроэтакий, и это единственное, что он сделал, а 
сказать — ничего не сказал!

— А вы слышали? — спросил меня капитан.

Конечно, у меня не было желания впутываться в дело, но не было и возможности 
избежать этого. Я ответил:

— Да, сэр.

Прежде чем Браун открыл рот, я уже знал, что он скажет. Так и оказалось:

— Заткнись! — крикнул он. — Ничего ты не слышал!

Я замолчал, чтобы не нарушать инструкции. Через час Генри вошел в рубку, ни о 
чем не подозревая. Это был совершенно безобидный мальчик, и я пожалел, что он 
пришел, так как знал, что Браун будет беспощаден. Браун сразу налетел на него:

— Эй, ты! Почему ты мне не сказал, что было велено пристать у этой плантации?

— Я вам сказал, мистер Браун.

— Лжешь!

Тогда я вмешался.

— Вы сами лжете, он сказал вам.

Браун уставился на меня с непритворным удивлением и на минуту совершенно 
лишился речи, а потом заорал — на этот раз на меня:

— Я с тобой через полминуты разделаюсь! А ты, — обернулся он к Генри, —