— И ты свалил его?

— Он… он упал, сэр.

— И ты на этом не остановился? Ты еще что-нибудь сделал?

— Да, сэр.

— Что ты сделал?

— Поколотил его, сэр.

— Поколотил?

— Да, сэр.

— И здорово ты его поколотил? Я хочу сказать — ты его серьезно избил?

— Да, пожалуй, сэр, что и серьезно.

— Черт! Здорово! Слушай, ты никому не говори, что я так сказал. Ты совершил 
страшное преступление, и больше не смей позволять себе такие выходки у меня на 
борту. Но подстереги его на берегу! Отколоти как следует, слышишь? Расходы беру 
на себя. Ну, ступай — и помни: никому ни слова. Убирайся, — ты повинен в 
тяжелом преступлении, щенок ты этакий!

Я выскочил с чувством счастливого освобождения от неминуемой опасности и слышал,
 как он хохотал, хлопая себя по жирным ляжкам, когда я закрыл за собою дверь.

Когда Браун сменился с вахты, он пошел прямо к капитану, разговаривавшему с 
какими-то пассажирами на палубе, потребовал, чтобы меня высадили на берег в 
Новом Орлеане, и в заключение добавил:

— Я не подойду к штурвалу, пока этот «щенок» останется тут.

— Но ведь он может не выходить на вашу вахту, мистер Браун, — заметил капитан.

— Я не останусь с ним на одном пароходе… Один из нас должен уйти на берег.

— Отлично!—сказал капитан. — Значит, вы и уходите! — и продолжал разговор с 
пассажирами.

За краткий срок остального пути я понял, как должен чувствовать себя 
освобожденный раб: ведь я сам был освобожденным рабом. Когда мы стояли у 
пристаней, я слушал, как Джордж Илер играл на флейте или читал вслух из двух 
своих «библий» — то есть Гольдсмита и Шекспира. Иногда я играл с ним в шахматы, 
и, может быть, когда-нибудь и выиграл бы, но он вечно брал свой последний ход 
назад и разыгрывал по-иному.



Глава XX. КАТАСТРОФА

Три дня мы простояли в Новом Орлеане, но капитану не удалось найти другого 
лоцмана; тогда он предложил мне стоять дневную вахту, а ночную вахту передавать 
Джорджу Илеру. Но я боялся: никогда еще я не стоял на вахте самостоятельно и 
думал, что непременно попаду в беду у начала какой-нибудь протоки или посажу 
пароход в узком месте на мель. Браун остался на своем месте, но со мной он 
плавать не желал. Тогда капитан отослал меня к капитану парохода «Э. Т. Лейси» 
на рейс до Сент-Луиса и сказал, что там он найдет нового лоцмана и тогда я 
снова могу занять место рулевого у него на корабле. «Лейси» должен был выйти 
дня через два после «Пенсильвании».

Накануне выхода «Пенсильвании» мы с Генри сидели и болтали до полуночи на тюках 
грузов у спуска к пристани. Предметом нашей беседы была тема, которой, кажется, 
мы раньше не затрагивали, а именно — кораблекрушение. Оно уже нас ожидало, хотя 
мы и мало подозревали о нем; вода, которая должна была стать паром и явиться 
причиной несчастья, во время нашего разговора еще плескалась у какого-то мыса в 
полутора тысячах миль от нас вверх по реке, — но катастрофе суждено было 
совершиться в свой час и в своем месте. Мы сомневались чтобы человек, не 
облеченный властью, мог принести какую-нибудь пользу при несчастных случаях 
из-за возникающей паники, но считали, что все же можно быть хоть в чем-нибудь 
полезным; поэтому мы решили, что, если при нас случится когда-нибудь несчастье, 
мы по крайней мере не бросим корабль и постараемся оказать хоть те небольшие 
услуги, которые при случае будут в наших силах. Генри вспомнил об этом потом, 
когда разразилась катастрофа, и поступил так, как мы говорили… «Лейси» ушел 
вверх по реке через два дня после «Пенсильвании». Мы подошли к Гринвиллу в 
штате Миссисипи через несколько дней, и кто-то нам крикнул:

— «Пенсильвания» взорвалась у Корабельного острова, полтораста человек погибло!