исчерпывающие показания. Я сказал, что я невольник знатного графа Грипа, 
который накануне с наступлением темноты прибыл в селение Табард на том берегу 
реки и вынужден был там заночевать вследствие приступа какой-то странной 
болезни. Меня послали в город, чтобы поскорее привести лучшего врача. Я 
старался изо всех сил и, конечно, мчался во всю мочь. Ночь была темная, и я 
налетел на этого дуралея, который схватил меня за глотку и принялся тузить, 
хотя я сказал ему о порученном мне деле и умолял его отпустить меня ради 
спасения жизни моего знатного господина.

Дуралей перебил меня, уверяя, что все это ложь, и стал объяснять, как я ни с 
того ни с сего бросился на него.

– Молчи, плут! – сказал судья. – Уведите его и дайте ему несколько палок, чтобы 
он в другой раз знал, как обращаться со слугой знатного господина.

Потом судья извинился передо мной и выразил надежду, что я доложу его 
сиятельству о том, что суд отнюдь не виновен в этом возмутительном происшествии.
 Я обещал все уладить и направился к выходу. И как раз вовремя: судья начал 
расспрашивать меня, почему я не рассказал все это при аресте. Я ответил, что 
сказал бы, если бы мог соображать в то время, но этот человек так меня бил, что 
вышиб из меня весь рассудок, и так далее, и так далее, и выскочил за дверь, все 
еще бормоча себе что-то под нос.

Нет, я не стал дожидаться завтрака. Я ног под собой не чуял и скоро был в 
невольничьем бараке. Пусто – все исчезли. Впрочем, за исключением хозяина. Он 
лежал тут же, избитый до смерти, до неузнаваемости изуродованный. И все вокруг 
носило следы жестокой битвы. На тележке возле дверей стоял грубо сколоченный 
гроб, и гробовщик с помощью полицейского пробивал себе дорогу сквозь толпу 
зевак, чтобы положить тело в гроб.

Я выбрал человека, достаточно скромного, чтобы снизойти до разговора с таким 
оборванцем, как я, и спросил, что тут произошло.

– Шестнадцать невольников ночью взбунтовались против своего хозяина, и вот 
видишь, чем все кончилось.

– Да. Но как это началось?

– Кроме рабов, здесь не было свидетелей. Они говорят, что самый ценный 
невольник освободился от своих оков и исчез таинственным образом – с помощью 
колдовства, надо думать, так как ключа у него не было, а замки оказались целы. 
Обнаружив потерю, хозяин от горя пришел в бешенство и стал колотить остальных 
своей тяжелой дубиной, а те, сопротивляясь, так исполосовали его спину, что ему 
быстро пришел конец.

– Ужасно. И, конечно, плохо придется невольникам на суде.

– Да суд уже был.

– Уже был?

– Неделю, что ли, ему тянуться? Дело ведь простое. Достаточно и пяти минут, 
чтобы в нем разобраться.

– Не понимаю, как в такое короткое время можно было решить, кто виноват?

– Кто виноват? Да судьи особенно и не разбирались в этом. Осудили всех гуртом. 
Не знаешь, что ли, закона? Говорят, еще со времен римлян остался: если один из 
рабов убьет хозяина, все рабы должны умереть.

– Верно. Я позабыл. А когда их казнят?

– Через двадцать четыре часа. Хотя некоторые говорят, что подождут еще денька 
два: вдруг случайно найдут сбежавшего.

Сбежавшего! Мне стало не по себе.

– А найдут ли его?

– Ну, ясно – найдут еще до наступления ночи. Его разыскивают повсюду. У 
городских ворот поставили стражу и невольников, которые узнают его, если он 
появится, и никого без осмотра не выпускают.

– А можно взглянуть, куда заперли остальных?

– Снаружи можно. А внутри – да ты сам не захочешь смотреть.

Я взял адрес тюрьмы – на всякий случай – и побрел. В глухом переулке в первой 
попавшейся лавке старьевщика я приобрел грубую одежду моряка, а лицо повязал 
платком, сославшись на то, что у меня болят зубы. Повязка скрыла мои синяки. Я