– Вот странная мысль. Почему?

– Хорошо, я скажу тебе почему. Могут ли человека привязать к позорному столбу 
за крупное преступление?

– Нет.

– А справедливо ли приговорить человека за незначительное преступление к 
незначительному наказанию и затем убить его?

Никто не ответил. Это была моя первая победа. Впервые кузнец стал в тупик и не 
мог мне ответить. Все это заметили. Хорошее впечатление.

– Ты молчишь, брат? Ты только что собирался прославить позорный столб и 
пожалеть грядущие века, когда его не будет. Я считаю, что позорный столб должен 
быть отменен. Что обычно происходит, когда какого-нибудь бедняка привязывают к 
позорному столбу за какой-нибудь пустяк? Толпа потешается над ним, не так ли?

– Да.

– Толпа начинает с того, что швыряет в него комьями земли и хохочет, когда он, 
стараясь увернуться от одного кома, попадает под удар другого.

– Да.

– А разве в него не швыряют дохлыми кошками?

– Швыряют.

– А теперь предположим, что в толпе находится несколько его личных врагов, 
обиженных им и затаивших обиду, предположим, что он нелюбим своими соседями за 
гордость, или за богатство, или еще за что-нибудь, – разве вместо кошек и 
комьев земли в него не посыплются внезапно камни и кирпичи?

– Несомненно.

– Обычно дело кончается тем, что его искалечат на всю жизнь, не так ли? 
Переломят челюсть, выбьют зубы, или перешибут ногу так, что она потом загноится 
и ее придется отрезать, или выбьют глаз, а то и оба глаза.

– Видит бог, что правда.

– А если его не любят, может случиться, что его и убьют.

– Может случиться. Никто не станет это отрицать.

– Я уверен, что вас всех любят, что никто из вас не нажил себе врагов ни 
гордостью, ни кичливостью, ни богатством, ни чем иным и не вызвал зависти и 
ненависти у подонков своей деревни. Вы, по-вашему, ничем не рисковали бы, если 
бы вам пришлось стать у позорного столба?

Даули замигал глазами. Я видел, что он побежден. Но на словах он ничем себя не 
выдал. Зато другие откровенно и убежденно заявили, что они достаточно 
насмотрелись на позорные столбы, знают, к чему они ведут, и ни за что не пошли 
бы на такой ужас, – лучше уж скорая смерть через повешенье.

– Пора переменить тему, ибо, по-моему, я ясно доказал, что позорные столбы 
должны быть отменены. Многие наши законы несправедливы: например, если я 
совершил проступок, за который меня должны привязать к позорному столбу, а ты, 
зная об этом, не донес на меня, тебя самого привяжут к позорному столбу, если 
кто-нибудь на тебя донесет.

– И по заслугам, – сказал Даули, – ибо ты должен был донести. Так гласит закон.

Остальные поддержали его.

– Хорошо, пусть так, раз все против меня. Но кое-что все-таки бесспорно 
несправедливо. Предположим, магистрат установил, что заработок ремесленника 
равен одному центу в день. Закон гласит: если хозяин, хотя бы на один день, 
хотя бы под давлением деловой необходимости, повысит заработок своего рабочего, 
он сам должен быть выставлен у позорного столба; и тот, кто, зная об этом, не 
донесет, тоже должен быть оштрафован и прикован к столбу. Вот это кажется мне 
несправедливым, Даули, и очень опасным для всех нас, потому что ты сам недавно 
признался, что в течение целой недели платил по центу и пятнадцати миллей…

Вот это был удар! Я сразу сокрушил их всех. Я подкрался к бедному улыбающемуся, 
довольному собой Даули так осторожно, и бесшумно, и мягко, что он ничего не 
подозревал, пока удар не обрушился и не раздавил их.