внимания! – ремесленник будет зарабатывать, – помните, это точный закон, а не 
выдумка, – ремесленник будет зарабатывать двадцать центов в день!

Раздался общий вздох изумления. Каменщик Диккон пробормотал, воздев к небу 
глаза и руки:

– Трехнедельный заработок за один рабочий день!

– Богачи, ей-богу богачи! – повторял Марко, задыхаясь от возбуждения.

– Заработки будут все расти – мало-помалу, мало-помалу, как растет дерево; и 
еще через триста сорок лет на свете будет по крайней мере одна страна, в 
которой заработок ремесленника достигнет двухсот центов в день.

Они онемели! Они не дышали в течение целых двух минут. Наконец угольщик сказал:

– Вот бы дожить до этого времени.

– Это доход графа, – сказал Смуг.

– Ты говоришь, графа? – сказал Даули. – Ты мог бы сказать – герцога, и не 
соврал бы. Во всем королевстве Багдемагуса нет ни одного графа с таким доходом. 
Доход графа? Нет, это доход ангела!

– Да, вот как поднимется заработная плата. В те отдаленные времена человек в 
состоянии будет купить на заработок одной недели столько добра, сколько вам не 
купить и за пятьдесят недель работы. Будет немало и других удивительных вещей. 
Брат Даули, кто у вас устанавливает каждую весну, сколько полагается платить 
ремесленнику, батраку или слуге на весь текущий год?

– Иногда суды, иногда совет города, но чаще всего магистрат. В общем можно 
сказать, что размеры заработной платы устанавливает магистрат.

– И не просит никого из бедняков-рабочих помочь ему определить эти размеры?

– Что за вздорная мысль! Разве ты не понимаешь, что тут заинтересован только 
хозяин, только человек, который платит деньги.

– Я думаю, что тот, кому платят, тоже немного заинтересован, и даже его жена и 
несчастные дети. Хозяева – люди знатные, богатые, процветающие. Меньшинство, не 
работая, определяет, сколько платить большинству, которое работает за всех. 
Потому что богачи объединились, организовали, так сказать, «профессиональный 
союз», чтобы принудить своих меньших братьев получать столько, сколько им сочли 
нужным дать. А через тринадцать веков – так гласит неписаный закон – 
объединятся сами труженики, и богачи станут скрежетать зубами, возмущаясь 
тиранией профессиональных союзов! Да, правда, вплоть до девятнадцатого века 
магистрат будет преспокойно устанавливать цены на труд, но затем трудящийся 
скажет, что с него довольно тех двух тысячелетий, во время которых этот вопрос 
решался столь односторонне, и возмутится, и начнет сам устанавливать размеры 
своего заработка. Да, большой счет предъявит он за все те издевательства и 
унижения, которых он натерпелся.

– Ты думаешь…

– Что он будет участвовать в определении размеров своего собственного 
заработка? Конечно. К тому времени он будет и силен и умен.

– Хорошие времена, нечего сказать, – фыркнул богач-кузнец.

– И еще одна подробность. В те времена хозяин будет иметь возможность нанимать 
рабочих и на неделю, и на месяц, и даже на один день, если это ему удобнее.

– Что?

– Правда. Мало того, магистрат уже не будет иметь права заставить человека 
работать на одного и того же хозяина целый год подряд, хочет он того или не 
хочет.

– Разве в те времена не будет ни законов, ни здравого смысла?

– Будут и законы и здравый смысл, Даули. В те времена человек будет 
принадлежать самому себе, а не магистрату и хозяину. И если заработок покажется 
ему мал, он может покинуть город и идти в другой, и никто не выставит его за 
это у позорного столба.

– Проклятие такому веку! – крикнул Даули в сильнейшем негодовании. – Собачий 
век! Ни почтения к старшим, ни уважения к властям! Позорный столб…

– Погоди, брат, не защищай позорный столб. Я считаю, что позорный столб должен 
быть отменен.