ее: немалое событие – наткнуться на человека в крестьянской одежде, который 
готов купить дом, чтобы провести в нем одну ночь. Это внушило ей такое почтение 
к нам, что она изо всех сил старалась устроить нас поудобнее.

Мы проспали почти весь день и проснулись такими голодными, что крестьянская 
пища показалась королю очень вкусной, в особенности потому что ее было мало. 
Разнообразием она тоже не отличалась: лук, соль и черный овсяный хлеб. Хозяйка 
стала рассказывать нам о вчерашних событиях. Часов в десять или одиннадцать 
вечера, когда все уже легли спать, усадьба загорелась. Соседи кинулись на 
помощь, и вся семья лорда была спасена, но сам он исчез. Это всех очень 
огорчило, и два стражника пожертвовали жизнью, разыскивая его драгоценную особу 
в горящем здании. Потом нашли его труп: он лежал в трехстах ярдах от усадьбы, 
связанный, с кляпом во рту и с множеством колотых ран.

Чье это дело? Подозрение пало на скромную семью по соседству, с которой барон 
не так давно обошелся особенно сурово, а с этой семьи перекинулось на их родных 
и близких. Одного подозрения было достаточно; ливрейная челядь лорда возглавила 
крестовый поход против этих людей, и вся округа примкнула к ней. Муж нашей 
хозяйки тоже принимал участие в погоне и вернулся только на рассвете; теперь он 
ушел, чтобы узнать, чем все кончилось. Пока мы беседовали, он возвратился. Его 
рассказ был страшен. Восемнадцать человек повешены или убиты; два стражника и 
тринадцать узников погибли в огне.

– А сколько узников находилось в подземелье?

– Тринадцать.

– И все они погибли?

– Да, все.

– Но ведь люди успели спасти семью лорда. Почему же они не спасли никого из 
узников?

Наш хозяин удивился и сказал:

– Кто же станет открывать казематы в такую минуту? Ведь заключенные разбежались 
бы.

– Ты хочешь сказать, что никто не открыл казематов?

– Никто даже не подошел к тюрьме; замки были крепкие, и достаточно было 
поставить часового, чтобы изловить всякого, кто попытается удрать. Но ловить 
никого не пришлось, значит никто и не удрал.

– Нет, трое удрали, – сказал король, – и ты хорошо сделаешь, если объявишь об 
этом и направишь правосудие на их след, ибо это они убили барона и подожгли дом.


Я так и знал, что он этим кончит. Вначале угольщик и его жена были взволнованы 
неожиданным сообщением и готовы были сейчас же бежать, чтобы рассказать соседям,
 но внезапно что-то новое мелькнуло в их глазах, и они стали нас расспрашивать. 
Я сам отвечал на их вопросы и внимательно наблюдал за их лицами. Я с 
удовольствием заметил, что, узнав, кто были трое бежавших, наши хозяева уже 
только делали вид, будто торопятся оповестить соседей. Король не заметил 
перемены, и я был рад этому.

Я заговорил о других подробностях событий минувшей ночи, и наши хозяева 
вздохнули с облегчением.

Самым печальным в этом деле была та готовность, с какой угнетенные набросились 
на своих же братьев, защищая общего угнетателя. Этот мужчина и эта женщина, 
по-видимому, считали, что в ссоре человека, принадлежащего к их собственному 
классу, с их лордом им естественнее и выгоднее стать на сторону своего 
господина и сражаться за него, даже не вникая в то, кто прав и кто виноват. 
Этот угольщик помогал вешать своих соседей, и помогал усердно, хотя отлично 
знал, что против этих людей нет никаких улик, а одни только смутные подозрения; 
и ни он, ни его жена не видели в том ничего ужасного.

Это было тяжело для человека, мечтавшего о республике. Мне вспомнилось время 
тринадцать веков спустя, когда «белые бедняки» нашего Юга, всегда презираемые и 
притесняемые рабовладельцами, бедствовавшие как раз потому, что вокруг них 
существовало рабство, малодушно поддерживали рабовладельцев во всех 
политических движениях, стремившихся сохранить и продлить рабство, и, наконец, 
даже взяли ружья и проливали кровь свою за то, чтобы не погибло то самое 
учреждение, которое их принижало. В этом прискорбном историческом событии 
единственной искупающей чертой было то, что втайне «белые бедняки» ненавидели 
рабовладельцев и чувствовали, что покрыли себя позором. Это чувство никак 
внешне не проявило себя, но существовало и при благоприятных обстоятельствах 
могло проявиться; а это уже немало, так как доказывает, что в глубине души