христианскому обряду, в освященной земле. Они были как псы, как дикие звери, 
как прокаженные, и ни одна душа, надеющаяся на вечную жизнь, не согласилась бы 
пожертвовать своей надеждой, войдя в соприкосновение с этими осужденными и 
отверженными.

Мы не успели отойти, как вдруг я услышал звук шагов по песку. Мое сердце 
забилось. Нельзя, чтобы видели, как мы выходим из этого дома. Я оттащил короля 
за полу, мы попятились и спрятались за углом, хижины.

– Теперь мы в безопасности, – сказал я, – но чуть не попались. Если бы ночь 
была светлее, этот прохожий непременно увидел бы нас, он проходил так близко.

– Быть может, это вовсе не человек, а зверь?

– Возможно. Но человек это или зверь, а нам нужно постоять здесь и подождать, 
пока он уйдет.

– Тише! Он идет сюда.

Король был прав. Шага приближались к нам, направляясь прямо к хижине. Очевидно, 
это зверь, и нам нечего бояться. Я уже собирался идти, но король положил руку 
мне на плечо. Наступила тишина, потом кто-то чуть слышно постучал в дверь 
хижины. Я вздрогнул. Стук повторился, и мы услышали осторожный голос:

– Мама! Отец! Мы вышли на волю и принесли вам вести! От них побледнеют ваши 
щеки, но развеселятся сердца. Нельзя терять ни мгновенья, нужно бежать! И… но 
отчего они не отвечают? Мама! Отец!

Я увлек короля подальше от двери, шепча:

– Идем! Теперь мы можем выйти на дорогу.

Король медлил, не хотел уходить, но тут мы услышали, как дверь открылась, и 
поняли, что эти несчастные уже рядом со своими мертвецами.

– Идем, повелитель! Сейчас они зажгут свет, и то, что мы услышим, разобьет ваше 
сердце.

Он больше не колебался. Едва мы вышли на дорогу, я побежал, и король, забыв о 
своем сане, побежал тоже. Мне тяжело было думать о том, что сейчас происходит в 
хижине. Стараясь отогнать неприятные мысли, я заговорил о первом, что мне 
пришло на ум:

– Я болел той болезнью, от которой умерли эти люди, и мне нечего бояться, но 
если вы не болели ею…

Он перебил меня, сказав, что он в тревоге: его мучает совесть.

– Эти молодые люди, по их словам, вышли на волю. Но как? Вряд ли лорд сам 
освободил их.

– О нет; не сомневаюсь, что они удрали!

– Вот это меня и тревожит; я опасаюсь, что они удрали, и твои слова 
подтверждают мои опасения.

– Я не стал бы это называть опасениями. Я подозреваю, что они удрали, но если 
это так, я ничуть не огорчен.

– Я тоже не огорчен… но…

– В чем же дело? Что может вас тревожить?

– Если они удрали, наш долг повелевает нам поймать их и доставить лорду, ибо 
нехорошо, если человек столь знатный потерпит тяжкую обиду от людей низкого 
звания.

Вот оно, опять! Он способен был видеть только одну сторону дела. Так он был 
воспитан, в его венах текла кровь предков, отравленная бессознательной 
жестокостью, передаваемая по наследству длинной цепью сердец, из которых каждое 
еще добавляло отравы. Посадить в тюрьму этих людей без всякого доказательства 
вины и уморить голодом их родителей – это не беда, так как они всего только 
крестьяне и покорны воле и прихотям своего лорда, какими бы страшными ни были 
эти прихоти. Но если они разобьют столь неправедно наложенные на них оковы – 
это дерзость, которую не может терпеть ни один порядочный человек, сознающий 
свой долг по отношению к своей священной касте.

Целых полчаса старался я отвлечь его от этих мыслей, но безуспешно; наконец 
одно внешнее событие отвлекло его: поднявшись на вершину небольшого холма, мы 
увидели вдали красное зарево.