– Она покоится в мире, – тихим голосом прервал ее король.

– И я не хотела бы, чтоб было иначе. Как богат счастьем этот день! Ах, моя 
Эннис, ты уже скоро догонишь сестру, ты на верном пути, а эти люди – друзья, 
они милосердны, они не задержат тебя.

И она снова забормотала, нагнувшись над девочкой, гладя ее по волосам, по щекам,
 целуя и шепча ласковые слова, но глаза девочки уже остекленели. Я видел, как 
слезы хлынули из глаз короля и покатились по лицу. Женщина тоже заметила это и 
сказала:

– О, я знаю, что это значит: у тебя, бедняга, дома тоже есть жена, и вы с ней 
нередко голодными ложились спать, отдав последнюю корку детям; ты знаешь, что 
такое бедность, ты перенес немало обид от тех, кто знатнее тебя, ты знаком с 
тяжелой рукой церкви и короля.

Король вздрогнул от неожиданно попавших в цель слов, но сдержался, – он вошел в 
свою роль и, для человека, который вначале играл так плохо, справлялся с нею 
отлично. Я поспешил заговорить о другом: предложил женщине еды и вина, но она 
отказалась. Она не хотела отдалять часа своей смерти. Я принес сверху ее 
мертвое дитя и положил рядом с нею. Она этого не выдержала, и произошла новая 
раздирающая душу сцена. Я опять осторожно отвлек ее внимание и заставил 
рассказать нам свою историю.

– Вы ее хорошо знаете, сами натерпелись того же, ибо кто у нас в Британии, 
кроме знати, не перенес таких же страданий. Это старая, скучная повесть. Мы 
боролись, и боролись с успехом; с успехом – это значит, что мы могли жить и не 
умирать; чего же нам еще? До нынешнего года мы справлялись со всеми бедами, но 
в этом году беды обрушились на нас все сразу – и одолели. Несколько лет назад 
лорд из усадьбы посадил на нашей ферме фруктовые деревья, на самом лучшем 
участке. Как это грешно и стыдно!..

– Но это его право, – перебил ее король.

– Никто этого не отрицает; смысл закона таков: что принадлежит лорду, то его, а 
что принадлежит мне, то тоже его. Мы арендовали у лорда эту ферму, но землю он 
все-таки считал своей и делал на ней, что хотел. Недавно три его дерева 
оказались срубленными. Три наших взрослых сына испугались и сразу сообщили 
лорду о преступлении. Они там и остались, у его сиятельства в подземной темнице,
 – пусть гниют пока не сознаются. А им не в чем сознаваться, они ни в чем не 
повинны, – и, следовательно, приговор этот означает, что им придется сидеть там 
до смерти. Вы знаете, как это бывает. А теперь вот что случилось с нами: 
мужчине, женщине и двум девочкам пришлось убирать поле, которое вспахали и 
засеяли, кроме нас, еще трое взрослых мужчин, да еще отгонять днем и ночью 
голубей и разных зверей, которых не дай бог убить или обидеть. Пшеница лорда 
поспела в одно время с нашей; когда его колокол зазвонил и созвал нас убирать 
бесплатно жатву на его полях, лорд не согласился считать меня с дочками за трех 
моих заключенных сыновей, а только за двух; вышло, что одного не хватает, и мы 
за него ежедневно платили пеню. А тем временем наша собственная жатва пропадала,
 потому что некому было ее убирать; и священник и его сиятельство лорд наложили 
на нас пеню, потому что от нашего небрежения страдали и те доли жатвы, которые 
причитались им. В конце концов эти пени пожрали весь наш урожай, и у нас его 
забрали да заставили еще собрать и увезти его, ничего нам не платя, не кормя 
нас; и мы умирали с голоду. Но худшее случилось тогда, когда я от голода, от 
тоски по сыновьям, от вида лохмотьев, в которые были одеты мой муж и мои 
маленькие дочки, от горя и отчаянья потеряла рассудок и возроптала на церковь и 
ее дела. Это было десять дней назад. Я заболела вот этой болезнью, и когда поп 
пришел побранить меня за то, что я не смирилась перед карающей десницей божьей, 
я стала ругать церковь. Он донес на меня. Я не отреклась от своих слов; и на 
мою голову, и на головы всех, кто был дорог мне, пало проклятие Рима. С тех пор 
нас все чуждаются, бегут от нас в ужасе. Никто не зашел в эту хижину узнать, 
живы ли мы, или нет. Муж и дочери заболели. Тогда я заставила себя встать и 
ухаживать за ними – ведь я жена и мать. Есть они не просили, да у нас и не было 
никакой еды. Но вода была, и я давала им пить. Как они жадно пили! Как они 
благословляли воду! Но вчера все кончилось; силы мне изменили. Вчера я в 
последний раз видела мужа и младшую дочь. Я лежала тут одна все эти часы, все 
эти века и слушала, слушала, слушала, не услышу ли звук, который…

Она быстро взглянула на свою старшую дочь, затем вскрикнула: «О милая!» и 
ослабевшими руками притянула к себе коченеющее тело. Она услышала, как стучит 
костями смерть.



30. Трагедия усадьбы

В полночь все кончилось, и мы сидели рядом с четырьмя трупами. Мы укрыли их 
теми тряпками, какие нам удалось найти, и ушли, затворив за собою дверь. Их дом 
должен был стать их могилой, ибо отлученных от церкви нельзя хоронить по