– Не называют?

– Их так называют только те, кто выше.

– Ну так я попробую еще раз. Я скажу – «крепостной».

– Нет, нет. Он, может быть, свободный человек.

– Ну хорошо, я назову его «добрый человек».

– Это подходит, ваше величество, но еще лучше, если вы назвали бы его другом 
или братом.

– Братом! Такую грязь!

– Но ведь мы притворяемся, что мы такая же грязь, как и он.

– Ты прав. Я скажу ему: «Брат, подай мне кресло и угости, чем можешь». Так 
хорошо?

– Не совсем, не вполне хорошо. Вы просите для себя одного, а не для нас обоих: 
пищу для одного, кресло для одного.

Король посмотрел на меня удивленно, – он был не очень сообразителен, голова его 
работала медленно; он мог усвоить новую мысль, но не сразу, а по зернышкам.

– Разве тебе тоже нужно кресло? Разве ты сел бы?

– Если бы я не сел, этот человек заметил бы, что мы только притворяемся равными 
и притворяемся очень плохо.

– Ты говоришь справедливо! Как удивительна истина, в каком бы неожиданном виде 
она не предстала перед нами. Он обязан принести кресла и пищу для обоих и 
подавать рукомойник и салфетки одному с такой же почтительностью, как и другому.


– И все-таки остается еще одна деталь, которую нужно исправить: он ничего не 
обязан приносить. Мы войдем в хижину; там будет грязь и, вероятно, много 
противного, но мы войдем и сядем за стол вместе с его семьей, и будем есть, что 
подадут и как подадут, и держаться будем на равной ноге – если только хозяин не 
раб; а рукомойника и салфеток не будет вовсе, кто бы ни был хозяин, раб или 
свободный… Прошу вас, повелитель, пройдитесь еще раз. Так… это лучше… еще 
лучше; и все же не совсем хорошо. Ваши плечи не гнутся – они никогда не знали 
ноши, менее благородной, чем железная кольчуга.

– Дай мне твой мешок. Я хочу узнать, что значит неблагородная ноша. Не вес ее 
сгибает плечи, а ее неблагородство; кольчуга тяжела, но благородна, и человек, 
носящий ее, остается прям… Нет, не спорь, не возражай. Дай мне мешок. Взвали 
его мне на спину.

Теперь, с мешком за плечами, король, наконец, совсем не был похож на короля. До 
конца упрямыми оказались только его плечи: они не гнулись, а если и гнулись, то 
совсем неестественно. Продолжая дрессировку, я направлял и исправлял его:

– Вообразите себе, что вы опутаны долгами, что вас мучают беспощадные 
кредиторы; вы безработный – ну, скажем, вы кузнец, и вас выгнали со службы; 
ваша жена больна, а дети ваши плачут, потому что им хочется есть…

И так далее, и так далее. Я заставлял его изображать людей, страдающих от самых 
разных несчастий и притеснений. Но, господи, для него это были всего только 
слова, и если бы я свистел, а не говорил, мой свист тронул бы его не больше. 
Слова не значат для вас ничего, если вы не выстрадали сами того, что слова эти 
пытаются выразить. Бывают мудрецы, которые любят с видом знатоков 
снисходительно потолковать о «рабочем классе» и успокаивают себя тем, что 
умственный труд куда тяжелее труда физического и по праву оплачивается много 
лучше. Они и вправду так думают, потому что испытали только умственный труд, а 
физического не знают. Но я испытал и умственный и физический; и за все деньги 
вселенной не согласился бы я тридцать дней подряд работать заступом, а любым 
умственным трудом, даже самым тяжелым, я охотно займусь почти даром – и буду 
доволен.

Умственный «труд» неправильно назван трудом, – это удовольствие, наслаждение, и 
высшая награда его в нем самом. Самый низкооплачиваемый архитектор, инженер, 
генерал, писатель, скульптор, живописец, лектор, адвокат, депутат, актер, 
проповедник, работая, блаженствует, как в раю. А что сказать про музыканта, 
сидящего со смычком в руке посреди большого оркестра, в то время как льющиеся 
струи божественных звуков плещут вокруг него? Он, конечно, трудится, если вам 
угодно это называть трудом, но, по правде говоря, такое название – 
издевательство над самим понятием труда. Закон труда крайне несправедлив, но уж 
таким он создан и изменить его невозможно: чем больше радости получает труженик