трудясь, тем больше денег платят ему за труд. Подобному же закону подчинены и 
такие откровенно мошеннические установления, как наследственная знать и 
королевская власть.



29. Оспа

Когда мы подошли к этой хижине, день уже клонился к вечеру. Никаких признаков 
жизни мы не обнаружили. Хлеб на поле был уже сжат, и притом сжат так чисто, что 
поле казалось голым. Заборы, сараи – все развалилось, все красноречиво говорило 
о бедности. Ни единой живой души поблизости. Безмолвие казалось жутким, как 
безмолвие смерти. Хижина была одноэтажная, соломенная, крыша ее почернела от 
времени и висела лохмотьями.

Дверь была слегка приотворена. Мы к ней подкрались беззвучно, на носках и почти 
не дыша, повинуясь какому-то смутному предчувствию. Король постучал. Мы 
подождали. Нет ответа. Он постучал еще раз. Нет ответа. Я осторожно открыл 
дверь и заглянул внутрь. Что-то шевельнулось в темноте; женщина поднялась с 
пола и уставилась на меня, как во сне. Потом мы услышали ее голос.

– Пощадите! – взмолилась она. – Все уже взято, ничего не осталось.

– Я ничего не собираюсь брать, бедная женщина.

– Ты не священник?

– Нет.

– Ты не из усадьбы лорда?

– Нет, я прохожий.

– Так ради господа бога, карающего невинных нищетой и смертью, беги отсюда! Это 
место проклято богом, и его церковью.

– Позволь мне войти и помочь тебе. Ты больна, ты в беде.

Глаза мои привыкли к сумраку. Я видел ее запавшие глаза, устремленные на меня. 
Я видел, как она страшно худа.

– Говорю тебе, это место проклято церковью. Спасайся, беги, чтобы кто-нибудь не 
заметил тебя здесь случайно и не донес.

– Ты обо мне не беспокойся, церковное проклятье меня не тревожит. Позволь мне 
помочь тебе.

– Так пусть же все добрые духи, – если только они существуют, – благословят 
тебя за эти слова! Мне бы только немного воды. Но нет, забудь, что я сказала, и 
беги, ибо тот, кто не страшится церкви, должен страшиться той болезни, от 
которой мы умираем. Оставь нас, отважный и добрый прохожий, и мы благословим 
тебя от всего сердца, если только могут благословлять те, на ком лежит 
проклятие.

Но прежде чем она договорила, я схватил деревянную чашку и побежал к ручью. До 
ручья было десять ярдов. Когда я вернулся, король был уже внутри и отворял 
ставни, чтобы впустить свет и воздух. В хижине стоял тяжкий, удушливый запах. Я 
поднес чашку к губам женщины. Она ухватилась за нее исхудалыми руками, похожими 
на птичьи когти. Как раз в это мгновение ставни распахнулись, и свет ударил ей 
прямо в лицо. Оспа!

Я подскочил к королю и зашептал ему на ухо:

– Бегите, государь, бегите! Эта женщина умирает от той самой болезни, которая в 
позапрошлом году опустошила окрестности Камелота…

Он не двинулся с места.

– Клянусь, я останусь здесь и постараюсь помочь!

Я снова зашептал:

– Король, так нельзя, вы должны уйти.

– Ты стремишься к добру, и слова твои мудры. Но стыдно было бы королю дрожать 
от страха, стыдно было бы рыцарю отказать нуждающемуся в помощи. Успокойся, я 
не уйду отсюда. Это ты должен уйти. Церковное проклятие не может коснуться меня,
 но тебе запрещено быть здесь, и церковь наложит на тебя свою тяжелую руку, 
если ты нарушишь ее запрет.