и час вашего прибытия.

– Конечно, я это помню.

– Предсказать ваше прибытие мне было бы в сорок раз легче и я привел бы в 
тысячу раз больше подробностей, если бы оно должно было совершиться не через 
два-три дня, а через пять столетий.

– Как это странно и удивительно!

– Да, опытному специалисту всегда легче предсказывать за пятьсот лет, чем за 
пятьсот секунд.

– А ведь, казалось бы, рассуждая разумно, должно было бы быть как раз наоборот; 
казалось бы, в пятьсот раз легче предсказать близкое, чем далекое, ибо близкое 
так близко от нас, что и обыкновенный человек может его предвидеть. Надо 
признать, что пророческий дар противоречит вероятности, превращая самым 
причудливым образом трудное в легкое и легкое в трудное.

У него была умная голова. Скрыть этого не могла даже крестьянская шапка; хоть 
водолазный колокол наденьте на эту голову, все равно обнаружится, что это 
голова королевская, стоит ей только пошевелить мозгами.

Теперь у меня появилась новая забота. Король с такой жадностью хотел знать все, 
что случится за ближайшие тринадцать веков, словно он сам собирался прожить их. 
Я из кожи лез, стараясь угодить ему. Мне и прежде случалось поступать 
необдуманно, но я никогда еще не поступал глупее, чем теперь, вздумав выдавать 
себя за пророка. Впрочем, в этом были и свои хорошие стороны. Пророку не нужны 
мозги. В повседневной жизни они, конечно, могут ему пригодиться, но в 
профессиональной он вполне может без них обойтись. Пророчество – самая 
спокойная профессия на свете. Когда на вас накатывает дух прорицания, вы берете 
свой рассудок, кладете его куда-нибудь в прохладное место, чтобы он не 
испортился, и принимаетесь работать языком: язык работает вхолостую, без 
участия рассудка; в результате получается пророчество.

Каждый день нам попадались странствующие рыцари, и при виде их в короле 
вспыхивал воинственный дух. Он непременно забылся бы и сказал бы им что-нибудь 
неподобающее, несоответствующее его теперешнему положению, если бы я всякий раз 
не отводил его в сторону от дороги. Он стоял и смотрел на них во все глаза. 
Гордое пламя пылало в его взоре, ноздри его раздувались, как у боевого коня, и 
я видел, что ему смертельно хочется подраться с ними. Но на третий день около 
полудня я остановился, чтобы принять кое-какие меры предосторожности, о которых 
я подумал было еще два дня назад, когда меня ударили бичом. Я бы охотно без них 
обошелся, настолько они были мне неприятны, но тут случай напомнил мне об этом: 
беспечно шагая, я пророчествовал, язык мой работал, а мозг отдыхал; вдруг я 
споткнулся о корень и шлепнулся на землю. Я чуть было не потерял рассудок со 
страху, но потом осторожно поднялся и развязал свою сумку: в сумке лежала 
динамитная бомба, обернутая шерстью и уложенная в ящичек. В дороге это была 
вещь полезная; придет, быть может, время, когда я с ее помощью совершу 
чрезвычайно ценное чудо; но необходимость постоянно носить ее с собой меня 
нервировала, а отдать ее королю мне не хотелось. Нужно было либо выбросить ее, 
либо придумать какой-нибудь безопасный способ пользоваться ее обществом. Я 
вытащил ее из сумки и положил себе в карман; и как раз в это мгновение заметил 
двух рыцарей. Король остановился гордо, как изваяние, и уставился на них, – он, 
разумеется, опять забыл свою роль; и прежде чем я предупредил его, чтобы он 
отскочил в сторону, он уже отскочил поневоле. Он думал, что они посторонятся. 
Посторонятся, чтобы не раздавить грязного мужика, шагающего пешком по дороге! 
Разве сам он когда-нибудь сворачивал с пути в таких случаях? И разве крестьянин,
 завидя его, не спешил сам сойти прочь с дороги? Да и не только крестьянин, а и 
благородный рыцарь. Рыцари не обратили на короля никакого внимания: он должен 
сам быть поосторожней; и если бы он не отскочил, они раздавили бы его да 
вдобавок посмеялись бы над ним.

Король пришел в бешенство и, в королевском негодовании, стал осыпать их самой 
жестокой бранью. Рыцари уже успели немного отъехать. Они остановились, глубоко 
изумленные, и повернулись в своих седлах, как бы размышляя, стоит ли 
связываться с такой дрянью, как мы. Потом повернули коней и устремились на нас. 
Нельзя было терять ни мгновения. Я кинулся им навстречу и бросил им такое 
тринадцатиэтажное душераздирающее ругательство, в сравнении с которым брань 
короля казалась бедной и жалкой. Я вынес это ругательство из девятнадцатого 
столетия, – там это дело хорошо было поставлено. С разбега рыцари не могли 
сразу остановиться. Они были уже почти возле короля, но тут, обалдев от ярости, 
они вздыбили коней и, повернув, ринулись на меня. Я находился ярдах в 
семидесяти от них и стал карабкаться на большой валун возле дороги. В тридцати 
шагах от меня они разом выставили свои длинные пики и низко пригнули головы в 
шлемах, так что видны были только плюмажи из конских волос; и вся эта громада 
неслась ко мне! Когда между нами оставалось ярдов пятнадцать, я уверенной рукой 
швырнул бомбу, и она стукнулась о землю как раз под мордами коней.

Да, это было славное зрелище, славное и приятное! Словно взрыв парохода на