С деловой точки зрения удачная это была мысль – распространить слух, будто 
сотворить такое чудо очень трудно. Иногда самые незначительные вещи приобретают 
огромное значение благодаря рекламе. Этот монах был потрясен трудностью того, 
что мне предстояло совершить, – он потрясет этим других. Через два дня 
сострадание ко мне станет всеобщим.

В полдень, возвращаясь домой, я встретил Сэнди. Она только что была у 
отшельников. Я сказал:

– Я хочу сам их осмотреть. Сегодня среда. У них бывают утренние спектакли?

– Извините, сэр, о чем вы говорите?

– Утренние спектакли. У них открыто днем?

– У кого?

– У отшельников, конечно.

– Открыто?

– Ну да, открыто? Что же тут непонятного? Или они закрывают в полдень?

– Закрывают?

– Закрывают. Ну да, закрывают. Никогда не видал я такой тупицы: что ни скажи, 
ничего не понимает. Спрашиваю тебя самыми простыми словами: когда они закрывают 
лавочку? Когда они кончают игру? Когда они гасят свет?

– Закрывают лавочку, кончают…

– Ну, все равно, хватит! Ты мне надоела. Не понимаешь самых простых вещей.

– Я была бы рада вам угодить, сэр, и я скорблю и горюю оттого, что мне не 
удается угодить вам, но я всего только простая дева, и меня ничему не учили, не 
окрестили меня с колыбели в глубоких водах познания, окропивших того, кто 
приобщился к самому благородному из таинств, того, на кого с благоговением 
взирают очи смиренных смертных, сознающих, что их невежество – лишь прообраз 
иных несовершенств, скорбя о которых, люди облачаются во власяницу и посыпают 
пеплом горестей свои головы; и когда в мрак, окутывающий разум такого невежды, 
проникают такие золотые слова, исполненные высокой тайны, как, например: 
«закрыть лавочку», «кончать игру», «гасить свет», только милосердие божие 
спасет невежду от того, чтобы не лопнуть от зависти к тому, чей разум способен 
вместить, а язык способен произнести столь величавые, благозвучные и чудесные 
речения, и путаница, возникающая в – смиренном уме невежды, и неумение 
постигнуть божественное значение этих чудес проистекают не из тщеславия – оно 
искренне и правдиво, и вы должны понять, что оно – самая сущность 
благоговейного преклонения, никогда не проходящего и хорошо вам известное, если 
вы изучили склад души моей и моего разума и поняли, что я не не хочу, а не могу,
 а раз не могу, то ничего не могу поделать, если бы и хотела, и не в нашей 
власти превратить хочу в могу, и потому я прошу вас, мой добрый господин и 
драгоценный лорд, быть снисходительным к моей вине и простить мне ее по доброте 
вашей и по вашему милосердию.

Я не в состоянии был понять все, что она говорила, но общий смысл я уловил и 
почувствовал себя пристыженным. Неблагородно было обрушивать технические 
выражения девятнадцатого века на невежественную дочь шестого и потом бранить ее 
за то, что она не понимает; она изо всех сил старалась понять смысл моих речей, 
и не ее вина, если это ей не удалось; и я извинился. Мы вместе пошли по 
извилистым тропкам к норам отшельников, мирно беседуя между собой и чувствуя, 
что стали еще лучшими друзьями, чем прежде.

Во мне постепенно возникало таинственное и полное трепета уважение к этой 
девушке; всякий раз, когда она пускала в ход свой поезд и он мчался через 
беспредельные материки, волоча за собой одну из ее фраз, мне казалось, что я 
стою перед страшным ликом самой праматери германских языков. Порой, когда она 
принималась изливать на меня такую фразу, я, полный невольного благоговения, 
снимал шлем и стоял с непокрытой головой; и если бы слова ее были водой, я, 
несомненно, утонул бы. Она поступала совершенно как немцы: когда ей хотелось 
что-нибудь сказать, – все равно что – ответить ли на вопрос, произнести ли 
проповедь, изложить ли энциклопедию или историю войн, – она непременно должна 
была всадить все целиком в одну единственную фразу или умереть. Так поступает и 
всякий немецкий писатель: если уж он нырнет во фразу, так вы не увидите его до 
тех пор, пока он не вынырнет на другой стороне своего Атлантического океана с 
глаголом во рту.

До самого вечера мы таскались от отшельника к отшельнику. Это был в высшей 
степени странный зверинец. Казалось, отшельники соперничали друг с другом 
главным образом в том, кто превзойдет остальных нечистоплотностью и разведет 
вокруг себя больше насекомых. Все их повадки свидетельствовали о необычайном