должно быть исполнено, а если кто-нибудь этим обижен, пусть обижается. Я 
прогоню его, приступай к работе немедленно.

– Нет, так нельзя, отец. Разумеется, ты прав: тот, кто всех сильнее, может 
делать, что хочет, и никто не посмеет ему перечить, но мы, несчастные чародеи, 
находимся в особом положении. Мерлин – отличный чародей на малые дела и 
пользуется недурной репутацией в провинции. Он старается, он делает все, что в 
его силах, и было бы неприлично отнимать у него работу, пока он сам от нее не 
откажется.

Лицо настоятеля просияло.

– Ну, этого добиться нетрудно. Мы найдем способ заставить его отказаться.

– Нет, нет, отец, это не пройдет. Если вы отстраните его насильно, он заколдует 
источник, и вам не удастся расколдовать его, пока я не проникну в тайну его чар.
 А это может занять целый месяц. У меня у самого есть такое небольшое 
колдовство, которое я называю телефон, и Мерлину пришлось бы потратить по 
крайней мере сто лет, чтобы проникнуть в его тайну. Да, он может задержать меня 
на целый месяц. Неужели вы согласны рисковать целым месяцем в такую засуху?

– Целый месяц! Одна мысль об этом меня пугает. Пусть будет по-твоему, сын мой. 
Но в сердце моем тяжелое разочарование. Оставь меня наедине с моей мукой, 
терзающей меня вот уже девять долгих дней, во время которых я не знал, что 
такое покой, ибо даже тогда, когда мое простертое тело как будто наслаждалось 
покоем, его не было в глубине моей души.

Конечно, Мерлин поступил бы благоразумнее, если бы пренебрег приличиями и 
бросил это дело, так как ему все равно никогда не удалось бы пустить воду, ибо 
он был подлинный чародей своего времени, а это означает, что все крупные чудеса,
 которые приносили ему славу, он всегда ухитрялся творить в такие мгновения, 
когда его никто не видел. Не мог он пустить воду при всей этой толпе. Глазеющая 
толпа в те времена так же мешала творить чудеса чародею, как в мое время мешает 
она творить чудеса спириту: всегда в ней найдется скептик, который включит свет 
в самую критическую минуту и все испортит. Но я вовсе не хотел, чтобы Мерлин 
уступил мне дело, прежде чем я сам буду в состоянии за него взяться; я же не 
мог приняться за него до тех пор, пока не привезут из Камелота нужные мне вещи, 
а это займет два-три дня.

Мое присутствие вернуло монахам надежду и так их ободрило, что вечером они как 
следует поужинали – впервые за девять дней. Когда желудки их наполнились, они 
воспрянули духом, а когда вкруговую пошла чаша с медом, они и совсем 
развеселились. Подвыпившие святые отцы не хотели расходиться, и мы просидели за 
столом всю ночь. Было очень весело. Рассказывали добрые старые истории 
сомнительного свойства, от которых у иноков слезы текли по щекам, рты широко 
раскрывались, зияя, и сотрясались круглые животы; пели сомнительные песни, 
ревели их хором так громко, что заглушали звон колоколов.

В конце концов я и сам решился кое-что рассказать и имел успех огромный. Не 
сразу, конечно, так как до жителей тех островов смешное никогда не доходит 
сразу; но когда я в пятый раз повторил свой рассказ, стена дала трещину; когда 
я повторил его в восьмой раз – начала осыпаться; после двенадцатого повторения 
– раскололась на куски; после пятнадцатого – рассыпалась в пыль, и я, взяв 
швабру, вымел ее. Я говорю, разумеется, в переносном смысле. Эти островитяне 
вначале тугие плательщики и очень скупо оплачивают ваши труды, но под конец они 
платят столь щедро, что по сравнению с их платой всякая другая покажется нищей 
и скупой.

На другой день, чуть свет, я был у источника. Я уже застал там Мерлина, который 
колдовал с усердием бобра, но не добился даже сырости. Настроение у него было 
весьма скверное; и всякий раз, когда я намекал ему, что, пожалуй, для человека 
неопытного подряд, который он взял на себя, слишком тяжел, он давал волю своему 
языку и начинал выражаться, как епископ, – как французский епископ эпохи 
Регентства[30 - В годы малолетства французского короля Людовика XV страной 
управлял регент – герцог Филипп Орлеанский (1674-1723); это был период упадка 
дворянской монархии, когда королевский двор, дворянство и духовенство – дошли 
до крайнего цинизма и распущенности; отсюда выражение: «епископ эпохи 
Регентства» – как синоним безнравственности.].

Дело обстояло приблизительно так, как я и ожидал. «Источник» оказался самым 
обыкновенным колодцем, вырытым самым обыкновенным способом и облицованным самым 
обыкновенным камнем. Никакого чуда в нем не было. Даже во лжи, прославившей его,
 не было никакого чуда; я и сам мог бы без всякого труда изобрести такую ложь. 
Колодец находился в темном помещении, в самой середине часовни, построенной из 
нетесаного камня; стены этой каморки были увешаны благочестивыми картинами, 
перед которыми и рекламы страховых обществ могли бы гордиться совершенством, – 
картинами, изображавшими чудесные исцеления, совершенные водами источника, 
когда никто этого не видел, – никто, кроме ангелов. Ангелы всегда вылезают на 
палубу, когда совершается чудо, – вероятно для того, чтобы попасть на картину. 
А они любят это не меньше, чем пожарные; можете проверить по картинам старых