все силы ада, однако до сих пор влаги не появилось даже столько, сколько 
появляется на медном зеркале, если подышать на него, а между тем не счесть 
бочек пота, которые проливает он от зари до зари, усердствуя в своих трудах. И 
если вы…

Нам подали завтрак. После завтрака я показал сэру Озане слова, которые написал 
внутри его цилиндра:

«Химический департамент, лабораторный отдел, секция Рххр. Вышлите два самых 
крупных, два № 3 и шесть № 4 вместе со всеми необходимыми деталями, а также 
двух моих опытных помощников».

И сказал:

– Теперь, отважный рыцарь, скачите во весь дух в Камелот, покажите эту надпись 
Кларенсу и скажите ему, чтобы он как можно скорее прислал все, о чем здесь 
написано, в Долину Святости.

– Будет исполнено, сэр Хозяин, – сказал Озана и умчался.



22. Священный источник

Паломники были люди. Если бы они не были людьми, они поступили бы иначе. Они 
совершили долгий, трудный путь, и теперь, когда путь этот был уже почти окончен 
и они вдруг узнали, что главное, ради чего они ехали, перестало существовать, 
они поступили не так, как на их месте поступили бы лошади, или кошки, или черви,
 – те, вероятно, повернули бы назад и занялись бы чем-нибудь более выгодным, – 
нет, прежде они жаждали увидеть чудотворный источник, а теперь они в сорок раз 
сильнее жаждали увидеть то место, где этот источник когда-то был. Поведение 
людей необъяснимо.

Мы двигались быстро. Часа за два до захода солнца мы уже стояли на высоких 
холмах, окружающих Долину Святости, и видели все ее достопримечательности. Я 
говорю о самых главных – о трех огромных зданиях. Здания эти, стоявшие одиноко, 
казались в этой беспредельной пустыне хрупкими, как игрушки. Такое зрелище 
всегда печально, – тишина и неподвижность напоминают нам о смерти. Хотя тишину 
нарушал звук, доносимый издалека порывами ветра, но от этого звука становилось 
еще печальнее: то был отдаленный похоронный звон, такой слабый, что мы не могли 
понять, слышим ли мы его на самом деле, или он нам только чудится.

Еще засветло мы добрались до мужского монастыря; мужчин приютили в нем, а 
женщин отправили дальше, в женский монастырь. Колокола были теперь совсем 
близко, и их торжественное гудение врывалось в уши, как весть о страшном суде. 
Суеверное отчаянье владело сердцами иноков и было ясно написано на их 
изнуренных лицах. Они шныряли вокруг нас, то появляясь, то исчезая, в черных 
рясах, в мягких туфлях, с восковыми лицами, бесшумные и причудливые, как образы 
страшного сна.

Старый настоятель встретил меня с трогательною радостью. Слезы брызнули у него 
из глаз, но он сдержал себя. Он сказал:

– Не медли, сын мой, приступай к своему спасительному труду. Если нам в самый 
короткий срок не удастся вернуть воду, мы погибли и все, созданное благородными 
трудами за двести лет, будет разрушено. Только смотри, чары твои должны быть 
святыми чарами, ибо церковь не потерпит дьявольских чар, даже если эти чары 
пойдут ей на пользу.

– К моим чарам, отец, дьявол не имеет никакого отношения. Ни к каким 
дьявольским чарам я прибегать не стану, я буду пользоваться только теми 
веществами, которые созданы божьей рукой. Но уверены ли вы, что Мерлин 
поступает столь же благочестиво?

– Да, мой сын, он обещал мне не прибегать к помощи нечистой силы и подтвердил 
свое обещание клятвою.

– Ну что ж, тогда пусть он и продолжает работать.

– Но, надеюсь, ты не будешь сидеть сложа руки, ты поможешь ему?

– Не годится смешивать столь различные методы, отец; и, кроме того, это было бы 
нарушением профессиональной этики. Два человека, занимающиеся одним ремеслом, 
не должны подставлять ножку друг другу. Дела хватит на каждого, а кто из нас 
лучше, выяснится когда-нибудь само собой. Вы подрядили Мерлина; ни один другой 
чародей не станет вмешиваться в его работу, пока он сам от нее не откажется.

– Но я прогоню его. Дело великой важности, и я имею законное право прогнать его.
 А если даже и не имею такого права, так кто осмелится предписывать законы 
церкви? Церковь сама предписывает законы всему; все, что нужно для церкви,