– Тот, кто попробовал бы в них вымыться, был бы немедленно растерзан.

– И обитель с тех пор процветает?

– Слава о чуде разнеслась повсюду, из края в край. Монахи стали стекаться туда 
со всех концов земли; они шли стаями, как рыбы; и монастырь строил здание за 
зданием, рос и ширился, пока не принял всех пришедших в свои объятия. Приходили 
и монахини; они основали отдельную обитель на другом краю долины, они строили 
здание за зданием, и, наконец, вырос обширный женский монастырь. Монахи и 
монахини жили дружно; объединив свои труды, они совместно воздвигли 
превосходный приют для подкинутых младенцев как раз на полпути между двумя 
монастырями.

– Ты хотела рассказать об отшельниках, Сэнди.

– Отшельники стекались туда со всех концов земли. Отшельник процветает там, где 
бывает много паломников. В Долине Святости отшельники самые различные. Если 
кому-нибудь нужен отшельник совсем небывалый, какие встречаются только в 
далеких странах, пусть он пошарит в ямах, пещерах и болотах Долины Святости, – 
там он найдет то, что ему надо.

Я поехал рядом с круглолицым веселым толстяком, надеясь разговориться с ним и 
узнать от него какие-нибудь подробности. Но едва я с ним познакомился, как он, 
к моему ужасу, принялся весьма неумело, но с необыкновенным оживлением 
рассказывать мне тот самый старый анекдот, который мне рассказал сэр Дайнадэн в 
день, когда сэр Саграмор поссорился со мной и вызвал меня на поединок. Я 
извинился и отъехал назад, в самый хвост шествия. Мне было грустно, мне 
хотелось уйти из этой жизни, полной тревог, из этой юдоли слез, положить конец 
этому беспокойному краткому существованию, омраченному тучами и бурями, 
утомительной борьбой и постоянными поражениями; и все же я страшился смерти – 
при мысли о том, как длинна вечность и сколько уже ушло в нее людей, знавших 
этот анекдот.

Вскоре после полудня мы нагнали другое шествие паломников; но там ни среди 
старых, ни среди молодых не слышно было ни шуток, ни смеха, не видно было ни 
забавных выходок, ни веселых дурачеств. А между тем там были и старые и молодые,
 седые старики и старухи, здоровые мужчины и женщины средних лет, молодожены, 
мальчики и девочки и три грудных младенца. Даже дети не улыбались; все эти люди,
 – а их было около пятидесяти, – шли понурив головы, и на лицах их лежала 
печать безнадежности – след долгих, тяжких испытаний и давнего знакомства с 
отчаяньем. Это были рабы. Их руки и ноги были прикованы цепями к кожаным 
поясам; кроме того, все, за исключением детей, были еще скованы общей цепью, 
которая шла от ошейника к ошейнику, вынуждая несчастных идти вереницей на 
расстоянии шести футов один от другого. За восемнадцать дней они прошли пешком 
триста миль, питаясь скверно и скудно. По ночам они спали не снимая цепей, 
сбившись в кучу, как свиньи. Их жалкие лохмотья нельзя было даже назвать 
одеждой. Кожа на лодыжках у них была содрана кандалами, и в воспаленных ранах 
копошились черви; босые ноги – изодраны в кровь, они все хромали. В начале пути 
этих несчастных была целая сотня, но половину из них уже распродали по дороге. 
Работорговец, гнавший их, ехал сбоку верхом, держа в руке плеть с коротенькой 
ручкой и длинным тяжелым ремнем, конец которого был разделен на множество 
узловатых ремешков. Этой плетью он хлестал по плечам, заставляя выпрямляться 
тех, кто шатался от усталости и боли. Он не разговаривал; плеть выражала его 
волю сильнее слов. Ни один из этих несчастных не поднял даже глаз, когда мы 
поравнялись с ними; казалось, они даже не заметили нашего присутствия. Они шли 
молча, но всякий раз, когда сорок три человека одновременно поднимали ноги, 
цепь, тянувшаяся из одного конца вереницы в другой, мрачно и страшно звенела. 
Облако пыли висело над ними.

Пыль лежала толстым слоем на всех лицах. Такой слой пыли мы видим на мебели в 
нежилых домах и пальцем пишем по нему свои праздные мысли. Я вспомнил об этом, 
заметив на пыльных лицах молодых матерей, младенцы которых были близки к смерти 
и свободе, письмена, начертанные их сердцами, – такие заметные письмена, такие 
разборчивые! – следы слез. Одна из этих молодых матерей была сама совсем еще 
девочка, и у меня заныло сердце, когда и на ее лице я прочел эти письмена, ибо 
ее слезы были слезы ребенка, который не должен знать никаких забот, а лишь 
наслаждаться утром жизни и, конечно…

Она споткнулась, измученная усталостью, и на нее сразу же обрушилась плеть, 
сорвав лоскут кожи с ее обнаженного плеча. Я содрогнулся так, словно ударили не 
ее, а меня. Торговец остановил всех рабов и соскочил с лошади. Он шумел и 
ругался, крича, что эта негодная девчонка измучила его своей ленью, и так как 
сегодня последний день, что она находится под его опекой, он хочет свести с ней 
счеты. Она упала на колени, протянула к нему руки и, рыдая, в страхе умоляла 
его, но он не обратил на это внимания. Он вырвал у нее из рук ребенка и 
приказал рабам-мужчинам, ближайшим соседям по цепи, повалить ее на землю, 
обнажить и держать, а сам стал над нею и исполосовал ей плетью всю спину; 
женщина жалобно плакала и билась. Один из мужчин, державших ее, отвернулся, и 
за это проявление жалости был обруган и избит.