21. Паломники

Наконец я добрался до постели! Я чувствовал себя несказанно утомленным; как 
приятно, как сладостно было вытянуться, расправить затекшие мышцы! Но этим все 
и ограничилось, – о том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Аристократки 
визжали и хрюкали во всех коридорах и залах, как сборище чертей, и мешали мне 
спать. Когда я не сплю, я, естественно, размышляю; и размышлял я главным 
образом о странном заблуждении Сэнди. Она, конечно, была вполне здорова; однако 
вела себя, с моей точки зрения, как сумасшедшая. Вот оно, могущество воспитания,
 внушения, обучения! Человека можно заставить поверить во все что угодно. Я 
ставил себя на место Сэнди и убеждался, что она вовсе не сумасшедшая. Стань 
Сэнди на мое место, и она без труда поняла бы, как легко показаться сумасшедшим 
в глазах человека, которого учили и воспитывали иначе. Если бы я сказал Сэнди, 
что видел повозку, которая без всякого колдовства неслась со скоростью 
пятидесяти миль в час, что я видел человека, который, не будучи чародеем, 
садился в корзинку и летел за облака, что без помощи волшебства я разговаривал 
с человеком, который находился от меня на расстоянии многих сотен миль, – она 
сразу пришла бы к непоколебимому убеждению, что я сумасшедший. Все вокруг нее 
верили в колдовство, никто в существовании колдовства не сомневался; жители 
королевства Артура так же не сомневались в возможности превратить замок в хлев, 
а его обитателей в свиней, как жители Коннектикута не сомневаются в возможности 
говорить по телефону, – и в обоих случаях сомнение было бы неопровержимым 
доказательством сумасшествия. Да, я вынужден был признать, что Сэнди здорова. А 
чтобы Сэнди и меня считала здоровым, я должен держать свои сведения о 
действующих без помощи чар паровозах, воздушных шарах и телефонах про себя. Я, 
например, верил, что земля не плоская, что стоит она не на столбах и что над 
ней нет балдахина, защищающего ее от вод, которыми заполнено все пространство 
над небом. Но так как во всем королевстве я был единственным человеком, 
придерживающимся таких нечестивых и преступных взглядов, я понимал, что мне 
следует о них помалкивать, если я не желаю, чтобы на меня показывали пальцем, 
как на помешанного.

Утром Сэнди собрала свиней в столовой и угостила их завтраком, причем сама им 
прислуживала с тем глубоким почтением, которое уроженцы ее острова, древние и 
современные, всегда питают к людям знатного происхождения, независимо от их 
умственных и нравственных качеств. Меня тоже усадили бы вместе со свиньями, 
если бы мое происхождение соответствовало тому высокому положению, которое я 
занимал; но, как человек безродный, я вынужден был есть отдельно от них и, по 
правде сказать, не жаловался. Мы с Сэнди завтракали за особым столом. Хозяев не 
было дома. Я сказал:

– Большая тут семья, Сэнди, или маленькая? И где она?

– Семья?

– Да.

– Какая семья, мой добрейший лорд?

– Которая здесь живет; твоя семья.

– Должна признаться, я вас не понимаю. У меня нет никакой семьи.

– Никакой семьи? А разве это не твой дом, Сэнди?

– Как он может быть моим? У меня нет никакого дома.

– Так чей же это дом?

– Я охотно ответила бы вам, если бы знала.

– Как, ты не знаешь хозяев этого дома? Кто же нас пригласил сюда?

– Никто нас не приглашал. Мы сами пришли, вот и все.

– Послушай, девушка, ведь это же верх наглости. Мы нахально влезли в чужой дом, 
набили его доверху единственной аристократией, которая хоть что-нибудь стоит, а 
потом оказалось, что мы даже не знаем имени хозяина. Как ты осмелилась 
совершить такое из ряда вон выходящее самоуправство? Я был убежден, что это 
твой дом. Что скажет хозяин?

– Что скажет хозяин? А что он может сказать? Он нас поблагодарит.

– Поблагодарит? За что?

На лице у Сэнди было полнейшее недоумение.