пришлось особенно тяжко. Из своего темного ласточкиного гнезда на высокой скале 
он сквозь щель мог видеть свой собственный дом там внизу, в долине; и двадцать 
два года он смотрел на него с болью в сердце, с тоской. Ночью он видел, как в 
окнах зажигались огни, днем – как входили и выходили люди; кто именно – он на 
таком расстоянии разглядеть не мог, но знал – то его жена и дети. Не раз за эти 
годы он видел в доме праздники, и радовался, и спрашивал себя: уж не свадьба ли 
это? Видел он и похороны; они истерзали его сердце. Он отлично различил гроб, 
но не мог определить его величины и не знал, кто умер – жена или ребенок. Узник 
видел, как погребальное шествие с попами и плакальщиками торжественно двигалось,
 унося с собой тайну, которую он не в силах был разгадать. Он оставил дома 
пятерых детей и жену; за девятнадцать лет он пять раз видел похороны, и они 
всякий раз были так пышны, что он знал: хоронят не слугу. Следовательно, он уже 
потерял пять своих сокровищ; одно еще оставалось, бесконечно, невыразимо 
драгоценное, – но которое? Жена? Или ребенок?

Этот вопрос мучил его ночью и днем, во сне и наяву. Ну что ж, жизнь его была не 
пуста, а тонкий луч света в темнице хорошо предохраняет тело и разум от 
разрушения. Здоровье его оказалось в порядке. Когда он поведал мне свою 
печальную повесть, я испытал то, что испытали бы и вы, если у вас есть хоть 
немного любопытства: я, не меньше, чем он сам, сгорал от желания узнать, кто же 
из семьи остался жив. Я отвез узника домой; я был свидетелем изумления его 
родных, видел тайфуны и циклоны неистовой радости и целую Ниагару счастливых 
слез. И, боже, жена его, когда-то совсем молодая, оказалась пятидесятилетней 
седеющей матроной, а дети выросли и сами обзавелись семьями. И никто из всей 
его семьи не умер! Подумать только, до чего дошла королева в своей дьявольской 
изобретательности: особенно ненавидя этого узника, она нарочно подстроила все 
те похороны, чтобы истерзать его сердце; и всего гениальней была ее последняя 
выдумка – оставить одного из членов семьи непохороненным и измучить его старую 
несчастную душу догадками.

Если бы не я, он так бы и не увидел свободы. Фея Моргана ненавидела его всем 
сердцем и никогда бы его не помиловала. Между тем преступление свое он совершил 
по легкомыслию, а не по злому умыслу. Он сказал, что у нее рыжие волосы. Так 
оно, конечно, и было, но говорить об этом не стоило. Когда рыжие люди занимают 
высокое положение в обществе, волосы их надо называть каштановыми.

О пятерых из этих сорока семи узников уже не было известно ни когда они были 
посажены, ни какое преступление совершили, ни как их зовут. Это были женщина и 
четверо мужчин – согбенные, морщинистые старцы с потухшим разумом. Они и сами 
давным-давно забыли все эти подробности; ничего определенного они сказать о 
себе не могли, а только строили смутные догадки, всякий раз иные. К темнице 
приставлены были попы, которые ежедневно молились вместе с узниками; попы 
внушали им, что они очутились здесь по воле божией, что бог, в своей 
неизреченной мудрости, лучше знает их подлинные нужды, и учили их, что смирение,
 терпение и покорность угнетателям в людях низкого происхождения угодны богу. 
Пока те пятеро сидели в темнице, попы сменялись несколько раз, и сохранились 
лишь смутные предания о прошлом этих жалких людских обломков. Да и предания 
могли сообщить только о сроках заключения, но не о преступлениях и именах. С 
помощью этих преданий удалось установить, что ни один из пятерых не видел 
дневного света по крайней мере тридцать пять лет; но сколько времени он не 
видел дневного света до этих тридцати пяти лет, установить было невозможно. 
Король и королева знали об этих несчастных лишь то, что получили их по 
наследству вместе с троном от прежней фирмы. Но по наследству перешли только 
люди, а не сведения о них, и потому наследники не придавали им никакой цены и 
не проявляли к ним никакого интереса. Я спросил королеву:

– Так почему же вы не отпустили их на свободу?

Этот вопрос поставил ее в тупик. В самом деле – почему? Просто это ей не 
приходило в голову. Так, сама того не ведая, она предугадала историю будущих 
узников замка Иф. Я понимал, что с ее точки зрения эти унаследованные узники 
были просто имуществом. А когда нам достается по наследству имущество, мы не 
бросаем его, даже если оно для нас не представляет никакой ценности.

Стоило поглядеть на шествие этих летучих мышей, когда я, завязав им глаза, 
чтобы они не ослепли от света, вывел их на волю, на яркое вечернее солнце. 
Скелеты, привидения, вороньи пугала – вот кем стали эти законнейшие дети 
монархии милостью божией и господствующей церкви. Я рассеянно пробормотал:

– Вот бы их снять!

Вам, конечно, встречались люди, которые никогда не сознаются, что им неизвестно 
значение какого-нибудь звучного слова. И чем они невежественнее, тем больше они 
стараются показать, что их ничем не удивишь. Королева была как раз из таких и 
постоянно совершала глупейшие промахи. Услыхав мои слова, она помедлила; затем 
лицо ее внезапно просияло, и она объявила, что сама сделает это для меня.

Я подумал: «Она? Что она смыслит в фотографии?» Но долго размышлять мне не 
пришлось. Она уже шла к освобожденным с топором в руках!