которая сидела на земле, не произнося ни слова и не отвечая на наши вопросы; 
только раз или два она взглянула на нас сквозь паутину падавших ей на лицо 
спутанных волос, словно хотела разглядеть, кто это вместе со светом и шумом 
ворвался в ее унылые смутные сны, которые стали ее жизнью; затем она опять 
склонила голову, сложив на коленях грязные руки, и больше не двигалась. Этой 
женщине, похожей на мешок костей, с виду было около сорока; но только с виду: 
она просидела в темнице девять лет, и ей было всего восемнадцать, когда ее 
посадили сюда. Она была простолюдинка, и ее отправил в темницу сэр 
Брез-Санс-Питэ, соседний лорд; ее отец был вассалом этого лорда; лорд посадил 
ее сюда за то, что она в ночь своей свадьбы отказала ему в том, что 
впоследствии получило название права сеньора, и, мстя за насилие насилием, 
пролила полрюмки его почти священной крови. На помощь невесте прибежал жених, 
думая, что жизни ее угрожает опасность, и вытолкал в гостиную, прямо в толпу 
перепуганных, дрожащих гостей удивленного таким странным обращением и глубоко 
обидевшегося лорда. У лорда его собственная темница была набита битком, и он 
попросил королеву приютить обоих его преступников. С тех пор они так и сидели в 
этой темнице; их швырнули сюда через час после того, как они совершили 
преступление, и больше они уже ни разу не виделись. Девять лет они провели в 
непроницаемой тьме, замурованные в скале в пятидесяти футах друг от друга; в 
течение девяти лет их разделяла только стена, но они ничего не знали друг о 
друге. В первые годы они только и спрашивали, с мольбами и со слезами, которые 
могли бы тронуть даже камни: «Жив ли он?» – «Жива ли она?» Но сердца менее 
чувствительны, чем камни, и ответа они не получали; со временем они перестали 
спрашивать – и об этом, и обо всем остальном.

Выслушав их повесть, я пожелал посмотреть жениха. Ему было тридцать четыре года,
 но на вид – шестьдесят. Он сидел на квадратном камне, склонив голову, положив 
локти на колени; длинные волосы закрывали его лицо; он что-то бормотал про себя.
 Он поднял голову и медленно обвел нас взглядом, равнодушным и унылым, 
болезненно щурясь от света факелов, затем опять опустил голову, забормотал и 
больше не обращал на нас никакого внимания. Но были немые свидетели, достаточно 
красноречиво говорившие о том, что он испытал: на его запястьях и лодыжках 
виднелись рубцы, старые, почти сгладившиеся, а к камню, на котором он сидел, 
была прикреплена цепь с наручниками и кандалами; но наручники и кандалы 
валялись на земле, покрытые толстым слоем ржавчины. Кандалы становятся 
ненужными, когда узник падает духом.

Мне не удалось заставить этого человека очнуться; и я велел отвести его к ней, 
к его невесте, которая когда-то была для него воплощением всей земной красоты – 
розами, росой, жемчугами, одетыми в плоть, – дивным и искусным созданием 
природы: с глазами, каких нет ни у кого, с голосом, какого нет ни у кого, со 
свежестью, с гибким изяществом, с прелестью, свойственной, как ему казалось, 
лишь созданиям мечты. При виде ее снова закипит его застоявшаяся кровь, при 
виде ее…

Но мне пришлось в этом разочароваться. Они сели рядом на землю и посмотрели 
друг другу в лицо с каким-то смутным удивлением, с еле приметным животным 
любопытством; затем забыли друг о друге, опустили глаза, и было видно, что 
мысли их опять блуждают в далекой стране видений и теней, о которой мы ничего 
не знаем.

Я велел их выпустить и отправить к друзьям. Королеве это не очень понравилось. 
Лично она в этом деле заинтересована не была, но ей казалось, что это неучтиво 
по отношению к сэру Брезу-Санс-Питэ. Я, однако, уверил ее, что если он начнет 
волноваться, я найду способы его успокоить.

Из этих крысиных нор я выпустил на свободу сорок семь узников и только одного 
оставил в заключении. Это был лорд, убивший другого лорда, дальнего 
родственника королевы. Тот, другой лорд, сам хотел убить этого лорда и 
заманивал его в засаду, но этот лорд одолел того и перерезал ему горло. Я 
оставил его в темнице вовсе не за это убийство, а за то, что он по злобе 
засыпал общественный колодец в одной из своих нищих деревушек. Королева 
собиралась его повесить за то, что он убил ее родственника, но я ей не 
позволил: не преступление убить того, кто нападает на вас с целью убийства. 
Однако я охотно разрешил ей повесить его за то, что он засыпал колодец, и она 
этим удовольствовалась, придя к заключению, что это лучше, чем ничего.

Боже, за какие ничтожные провинности попало в темницу большинство из этих 
сорока семи мужчин и женщин! Некоторые вообще ни в чем не были повинны, а 
оказались в темнице просто потому, что рассердили кого-нибудь, и порой даже не 
королеву, а кого-нибудь из ее друзей. Тот узник, который попал сюда последним, 
сидел здесь за несколько неосторожных слов. Он сказал, что все люди одинаковы и 
отличаются друг от друга только по платью. Он сказал, что если весь народ 
раздеть донага и показать его чужестранцу, тот не отличит короля от лекаря и 
герцога от лакея. По-видимому, идиотское воспитание еще не успело превратить в 
кашу мозги этого человека. Я выпустил его из темницы и отправил на Фабрику.

Некоторые камеры были вырублены в скале, нависшей над пропастью; в каждой из 
таких камер была узенькая, как стрела, щелка, сквозь которую к узнику проникал 
благословенный солнечный луч. Одному из узников, заключенных в таких камерах,