свою хорошенькую головку и прислушалась. И опять среди глубокой тишины до нас 
донесся тот же звук.

– Что это? – спросил я.

– Вот упорная душа! Как он долго терпит! Уже много часов.

– Что терпит?

– Пытку. Пойдем – ты увидишь веселое зрелище. Если он и теперь не покается, ты 
посмотришь, как его будут рвать на куски.

Что за очаровательное исчадие ада. Она была спокойна и безмятежна, а у меня все 
жилы в ногах ныли – так я сочувствовал этому страдальцу. В сопровождении 
вооруженных воинов, которые несли пылающие факелы, мы шли по гулким коридорам, 
по сырым каменным лестницам, где пахло плесенью и веками тюремной тьмы. Это был 
тягостный, жуткий и долгий путь, нисколько не ставший короче и приятнее от 
болтовни колдуньи, рассказывавшей о несчастном и его преступлении. По 
утверждению одного доносчика, пожелавшего остаться неизвестным, он убил оленя в 
заповедных королевских лесах. Я сказал:

– Донос неизвестного человека еще не доказательство, ваше величество. 
Правильнее было бы свести на очной ставке обвиняемого с обвинителем.

– Я не подумала об этом, дело такое пустяковое. А если бы даже и подумала, все 
равно не могла бы устроить очной ставки, так как обвинитель явился к леснику 
ночью, в маске, рассказал ему все и скрылся, и лесник не знает, кто он такой.

– Значит, этот неизвестный – единственный человек, который видел, как убили 
оленя?

– Ах, господи! Никто не видел, как убили оленя. Но тот неизвестный видел этого 
упрямца возле того места, где лежал олень, и, полный верноподданнического 
усердия, донес о нем леснику.

– Значит, неизвестный тоже был недалеко от мертвого оленя? А что, если он сам 
его убил? Его верноподданническое усердие, да еще в маске, весьма подозрительно.
 Но ради чего вы, ваше величество, решили предать арестованного пытке? Что в 
ней толку?

– Он не хотел покаяться. А если он не покается, его душа пойдет в ад. За 
преступление, которое он совершил, закон карает смертью; и уж, конечно, я 
послежу, чтобы он не избегнул кары! Но я погублю свою собственную душу, если 
дам ему умереть без раскаяния и отпущения грехов. Нет, я не такая дура, чтобы 
угодить из-за него в ад!

– А вдруг, ваше величество, ему не в чем каяться?

– Это мы сейчас узнаем. Если я его замучаю до смерти, а он все-таки не покается,
 потому что ему не в чем каяться, – тем лучше. Не попаду же я в ад из-за 
нераскаявшегося человека, которому не в чем было каяться.

В то время все так рассуждали. Спорить с королевой было бесполезно. Того, что 
вбили в голову с детства, нельзя вышибить никакими доводами; все доводы 
разбиваются, как волны о скалу. А ей вбили в голову то, что и всем. Самые 
светлые умы страны не разглядели бы, в чем слабая сторона ее рассуждений.

Войдя в камеру пыток, мы увидели зрелище, которое до сих пор стоит у меня перед 
глазами; я хотел бы его отогнать, но не могу. Растянутый на дыбе, лежал гигант 
лет тридцати с небольшим; его запястья и щиколотки были привязаны веревками к 
крюкам. Ни кровинки не было в его искаженном мукой лице, капли пота выступали 
на лбу. Над ним склонился священник, рядом со священником стоял палач; палача 
охраняли воины; пылали факелы, вставленные в стены. В углу сидела, скорчившись, 
молодая женщина с искаженным лицом и безумным, затравленным взором, а у нее на 
коленях спал младенец. Как только мы шагнули через порог, палач слегка повернул 
колесо; несчастный и женщина застонали одновременно; но я крикнул на палача, и 
он сразу ослабил веревки, даже не взглянув, кто отдал приказ. Я не мог 
позволить, чтобы этот ужас продолжался; я не мог его вынести, я умер бы на 
месте. Я попросил королеву выйти из камеры и дать мне возможность поговорить с 
заключенным наедине; когда она начала спорить, я вполголоса сказал ей, что не 
желаю ссориться с ней в присутствии слуг, но воля моя должна быть исполнена, 
так как я представитель короля Артура и повелеваю его именем. Она поняла, что 
должна уступить. Я попросил ее назвать меня этим людям и затем удалиться. Это 
было ей неприятно, но она проглотила пилюлю и сделала даже больше, чем я 
ожидал: я хотел лишь опереться на ее власть, она же сказала:

– Делайте все, что вам прикажет этот лорд. – Он – Хозяин.

Это слово действовало как заклинание – тюремные крысы склонились передо мной. 
Воины королевы построились и, неся факелы, вышли вслед за нею; их мерный шаг,