такие анекдоты, что страшно было слушать, но никто не краснел; после каждого 
анекдота все так ржали, что сотрясались каменные стены замка. Дамы в свой черед 
рассказывали сказки, от которых, чего доброго, закрылась бы платком королева 
Маргарита Наваррская и даже великая Елизавета Английская; но здесь никто 
платком не закрывался, все только смеялись – просто выли от смеха. Почти во 
всех рассказах главными героями были священники, но это ничуть не смущало 
присутствовавшего здесь капеллана, – он смеялся вместе со всеми; мало того, по 
просьбе собравшихся он заорал песню, которая была ничуть не пристойней всех 
песен, пропетых за этот вечер.

К полуночи все устали, надорвались от смеха, все были пьяны. Одни плакали, 
другие лезли целоваться, одни ссорились, другие лежали под столом как мертвые. 
Из дам хуже всего вела себя хорошенькая молоденькая герцогиня, для которой этот 
вечер был кануном свадьбы. Да, тут было на что посмотреть! В таком виде она 
могла бы стать моделью для портрета молоденькой дочери регента Орлеанского на 
том знаменитом обеде, откуда ее унесли в кровать, пьяную, сквернословящую и 
беспомощную, в незабвенные далекие дни Ancien Regime[28 - Буквально – «старый 
порядок»; после первой буржуазной революции во Франции этим выражением стали 
обозначать дореволюционную феодальную Францию и феодальное общество вообще.].

Внезапно, как раз в ту минуту, когда священник поднял руки, а все еще не 
потерявшие сознание набожно склонились, ожидая, чтобы он благословил их на ночь,
 в глубине зала, под входной аркой, появилась старая, сгорбленная, седая дама, 
опиравшаяся на костыль. Она подняла свой костыль, направила его на королеву и 
крикнула:

– Божий гнев и божье проклятие да падут на тебя, безжалостная, за то, что ты 
убила моего невинного внука и разбила мое сердце – сердце старой женщины, у 
которой не было во всем мире ни опоры, ни утешения, ни радости, кроме этого 
мальчика!

Все в страхе перекрестились, ибо люди тех времен ужасно боялись проклятий, но 
королева со смертельной злобой в глазах величественно поднялась и бросила через 
плечо жестокое приказание:

– Взять ее! На костер!

Воины послушно двинулись к старухе. Стыдно было смотреть на такую жестокость. 
Но что можно было сделать? Сэнди взглянула на меня. Я понял, что ее снова 
осенило вдохновение, и сказал:

– Делай, как знаешь.

Она сразу встала и повернулась к королеве. Указав на меня, она проговорила:

– Ваше величество, он не позволяет. Отмените свое приказание, а не то он 
разрушит замок и развеет его по воздуху, как зыбкое сновидение!

Черт возьми, какое безумное обязательство должен я принять на себя! Что, если 
королева…

Но мои опасения сразу рассеялись, ибо королева растерянно и без всякого 
сопротивления дала знак воинам, что приказание отменено, и опустилась на стул. 
Она разом протрезвела. Протрезвели и многие другие. Все повскакали с мест и, 
позабыв об этикете, толпой кинулись к дверям, опрокидывая стулья, разбивая 
посуду, толкаясь, давя друг друга, лишь бы успеть уйти прежде, чем я передумаю 
и все же развею дворец по бесконечным небесным пространствам. Какие суеверные 
люди! Трудно себе даже представить, до чего они были суеверны.

Несчастная королева так испугалась и так присмирела, что без моего разрешения 
не решилась повесить даже композитора. Мне стало жаль ее, и всякий пожалел бы 
ее на моем месте, так как она действительно страдала; я решил пойти на уступки 
и не доводить дело до крайности. Поразмыслив, я приказал позвать музыкантов и 
велел им снова сыграть «Я в раю, я пою»; они сыграли. Я убедился, что королева 
права, и дал ей разрешение повесить весь оркестр. Эта маленькая поблажка 
подействовала на королеву самым благотворным образом. Государственный деятель 
ничего не выиграет, если будет проявлять твердость и непреклонность решительно 
во всех случаях, ибо это оскорбляет гордость его подчиненных и тем расшатывает 
его собственное могущество. Маленькие уступки то там, то здесь, где они не 
вредят делу, – самая мудрая политика.

Теперь, когда королева опять была спокойна и даже счастлива, вино снова ударило 
ей в голову, и она принялась за прежнее. Я хочу сказать, что вино развязало ей 
язык, и он опять зазвенел, как серебряный колокольчик. Да, говорить она была 
мастерица! Мне неудобно было напомнить ей, что уже поздно, что я устал и хочу 
спать. Я жалел, что не ушел спать раньше, когда это было возможно. А теперь 
нужно было терпеть, ничего другого не оставалось. И среди глубокой призрачной 
тишины спящего замка язычок ее звенел и звенел до тех пор, пока снизу, издалека,
 не донесся до нас приглушенный крик, полный такой муки, что я содрогнулся. 
Королева смолкла, и глаза ее радостно сверкнули; она по-птичьи склонила набок