– Ты смерти, что ли, ищешь, безумец? Да ведь это Хозяин!

Удивительно счастливая мысль! И такая простая. Однако мне она не пришла в 
голову: я от природы скромен – не всегда, но в некоторые минуты, а это 
случилось как раз в одну из таких минут.

Королева мгновенно изменилась. Лицо ее снова стало ясным, улыбающимся, 
приветливым, и все ее прелестные манеры вернулись к ней; однако ей не удалось 
скрыть, до какой степени она испугана. Она сказала:

– Послушай, какой вздор болтает твоя служанка! Как можно было не понять, что я 
сказала все это только в шутку. Благодаря моим чарам я предвидела твой приход, 
победитель Мерлина, благодаря моим чарам я узнала тебя, едва ты вошел. Я 
нарочно сыграла эту шутку, чтобы захватить тебя врасплох и заставить тебя 
показать свое искусство; я надеялась, что ты обрушишь на этих воинов волшебное 
пламя и сожжешь их на месте; я сама не могу совершить такого чуда, а мне так 
хотелось посмотреть на него, я ведь любопытна, как ребенок.

Воины были менее любопытны и поспешно удалились, как только им это позволили.



17. Королевский пир

Королева, видя, что я не сержусь и не обижаюсь, пришла, без сомнения, к выводу, 
что ей удалось меня обмануть. Страх ее рассеялся, и она принялась так 
настойчиво просить меня показать свое искусство и убить кого-нибудь, что я не 
знал, как от нее отвязаться. К счастью, нас всех позвали на молитву, и ей 
пришлось умолкнуть. Нужно признать, что дворянство, несмотря на свою склонность 
к мучительству и убийству, несмотря на свою жадность и развратность, было 
глубоко и восторженно религиозно. Ничто не могло отвлечь его от добросовестного 
выполнения всех обрядов, предписанных церковью. Не раз я сам видел, как 
дворянин, застигнув врага врасплох, останавливался помолиться, прежде чем 
перерезать ему горло; не раз я видел, как дворянин, напавший на врага из засады 
и убивший его, отправлялся к ближайшему придорожному распятию, приносил 
благодарность богу, даже не успев ограбить мертвеца. В сравнении с ним сам 
Бенвенуто Челлини казался святошей совсем неотесанным, – где ему было угнаться 
за таким утонченным благородством. Вся британская знать вместе с семьями 
ежедневно утром и вечером присутствовала при богослужении в своих домовых 
церквах, и, помимо того, даже самые захудалые из дворян еще пять-шесть раз в 
день собирались на общую семейную молитву. Это должно быть поставлено церкви в 
заслугу. Я не сторонник католической церкви, но этой заслуги ее отрицать не 
могу. И нередко я против воли спрашивал себя: «Что стало бы с этой страной, 
если бы не было церкви?»

После молитвы мы обедали в просторном пиршественном зале, освещенном сотнями 
плошек с салом, где все дышало той пышностью, щедростью и грубой роскошью, 
которая подобает королям. В почетном конце зала, на помосте, стоял стол короля, 
королевы и их сына, принца Уэна. А на полу стоял общий стол, тянувшийся через 
весь зал. За ним, выше солонки, восседали вельможи и взрослые члены их семейств,
 составлявших королевский двор, – всего шестьдесят один человек; ниже солонки 
сидели важнейшие королевские слуги со своими подчиненными; всего за столом 
сидело сто восемнадцать человек, а за их стульями стояло столько же одетых в 
ливреи лакеев, которые им прислуживали. На хорах оркестр, состоявший из цимбал, 
рогов, арф и прочих ужасов, открыл пир первым вариантом того музыкального 
застольного визга, который в грядущих веках терзал всем уши, превратившись в 
знаменитую песенку: «Я в раю, я пою»[27 - Твен приводит название популярной в 
80-х годах XIX века американской песенки; оркестр феи Морганы – сатира на 
американскую музыку времен Твена, прообраз современного джаза.]. Тогда песня 
эта была еще совсем новой, и оркестр не успел ее, видимо, как следует разучить. 
Не знаю, по этой ли причине, или по какой-нибудь другой, но королева приказала 
после обеда повесить композитора.

Когда музыка смолкла, священник, стоявший позади королевского стола, произнес 
по-латыни проповедь весьма почтенной длины. Затем батальоны лакеев сорвались со 
своих мест, побежали, заметались, стремительно разнося блюда, и мощная кормежка 
началась; никто ничего не говорил, все были заняты делом, все жевали. Ряды 
челюстей открывались и закрывались одновременно, и этот звук был похож на 
глухой гул подземных машин.

Это буйство продолжалось полтора часа, и количество истребленной за это время 
пищи невозможно себе вообразить. От главного блюда – огромного дикого кабана, 
так величаво и важно возлежавшего посреди стола, – не осталось ничего, кроме 
ребер в виде обручей для кринолина; и это – образец и символ той участи, 
которой подвергались все остальные кушанья.

Когда подали сладкое, началось пьянство, а с пьянством – разговоры. Вино и мед 
исчезали галлон за галлоном. Мужчины и женщины становились сначала довольными, 
потом счастливыми, затем неистово веселыми и шумными. Мужчины рассказывали