Солнце заметно припекало. А тут, как назло, нам пришлось долго ехать по 
открытой местности без всякой тени. Любопытно наблюдать, как маленькие 
неудобства, возникнув, постепенно превращаются в большие и умножаются. 
Начинаешь замечать то, на что прежде не обращал внимания, и чем дальше – тем 
больше. В первые десять-пятнадцать раз, когда мне понадобился носовой платок, я 
не обратил на это внимания; я говорил себе: обойдусь, ехал дальше и тотчас же 
забывал о нем. Но теперь другое дело: теперь он все время был мне нужен, мысль 
о платке меня долбила, долбила, долбила без конца, и никак не мог о нем я 
позабыть и, наконец, вышел из себя и проклял человека, который, изготовляя латы,
 не приделал к ним карманов. Видите ли, мой носовой платок лежал в шлеме вместе 
с некоторыми другими мелочами, а шлем у меня был такой, что его нельзя было 
снять без посторонней помощи. Когда я клал туда платок, мне не пришло это в 
голову, – по правде говоря, я даже не знал этого. Я думал, что как раз всего 
удобнее положить его именно туда. И теперь меня особенно раздражала мысль, что 
платок тут, рядом, под руками, а достать его нельзя. Да, нам всегда хочется 
именно того, чего достать нельзя, – это замечал каждый. Я ни о чем другом не 
мог думать; я думал только о своем шлеме; я проезжал милю за милей, воображая 
себе носовой платок, рисуя себе носовой платок; соленый пот со лба затекал мне 
в глаза, а я не мог вытереть его, и как это было обидно! Читать об этом легко, 
а вот попробуйте вытерпеть такую муку на самом деле. Если бы мука была не 
настоящая, я не стал бы о ней и поминать. Я дал себе слово, что в следующий раз 
захвачу с собой в дорогу дамскую сумочку, и пусть обо мне говорят и думают, что 
хотят. Конечно, железные болваны Круглого Стола найдут это непристойным и 
поднимут меня на смех, но мне все равно, для меня всегда удобство важнее 
внешнего вида. Так мы тряслись, подвигаясь вперед и вздымая облака пыли, 
которая залезала в нос, заставляя меня чихать и плакать; и, конечно, я 
произносил слова, которые не следует произносить, – я этого не отрицаю: я ведь 
не лучше других.

Казалось, в этой пустынной Британии никого невозможно встретить, даже людоеда, 
а в том состоянии духа, в каком я находился, я был бы рад даже людоеду – 
конечно, людоеду с носовым платком. Другие рыцари, встретясь с людоедом, думали 
бы лишь о том, как бы завладеть его оружием; я же стремился завладеть только 
его тряпицей для сморкания, а весь его железный лом с удовольствием оставил бы 
ему.

Тем временем становилось все жарче и жарче. Солнце, видите ли, поднималось все 
выше и все сильней и сильней нагревало на мне железо. Если вам жарко, вам 
досаждает всякая мелочь. Когда я ехал рысью, я звякал, как корзина с посудой, и 
это меня раздражало; щит хлопал и щелкал меня то по груди, то по спине, и я 
выходил из себя; а когда я принимался ехать шагом, все суставы мои начинали 
скрипеть и визжать, как колесо тачки, да вдобавок пропадал обвевавший меня 
ветерок, и я жарился, как в печи; к тому же, чем медленнее вы едете, тем 
тяжелее кажется надетое на вас железо, – оно словно прибавляет в весе по 
несколько тонн ежеминутно. Вдобавок вам приходится беспрестанно менять руку, 
держащую копье, и переставлять его с одной ноги на другую, так как держать его 
все время одной рукой слишком утомительно.

Как вам известно, когда пот течет ручьями, все тело начинает, извините за 
выражение, свербеть и чесаться. Вы внутри, а ваши руки снаружи; ничего не 
поделаешь: между руками и телом – железо. Нелегкое положение, что там ни говори.
 Сначала зачешется в одном месте, потом в другом, потом в третьем; зуд 
распространяется во все стороны, наконец оккупирует всю территорию, и 
невозможно себе даже представить, до чего это неприятно. И когда стало уже так 
плохо, что я едва терпел, под забрало залезла муха и уселась мне на нос; а 
забрало мое было тугое и поднять его я не умел; я только тряс головой, и муха,
 – вам, конечно, известно, как ведет себя муха, уверенная в своей безопасности,
 – муха перелетала с носа на губу, с губы на ухо и жужжала, жужжала и так 
кусалась, что я, и без того измученный, окончательно потерял терпение. Не 
выдержав, я велел Алисанде снять с меня шлем и освободить от мухи. Девушка 
вынула из шлема все, что в нем было, зачерпнула им воды и дала мне пить, а 
когда я напился и слез с коня, она выплеснула оставшуюся воду мне под кольчугу. 
Вы не можете себе представить, как это меня освежило. Она таскала воду и лила 
мне за шиворот до тех пор, пока я, промокнув насквозь, не почувствовал себя 
вполне хорошо.

Как приятен покой и отдых! Но полного покоя, полного счастья в нашей жизни 
никогда не бывает. Незадолго до своего отъезда я сделал себе трубку и изготовил 
недурной табак, не настоящий табак, а вроде того, который курят индейцы: из 
высушенной ивовой коры. Трубка и табак лежали в шлеме; теперь я снова мог ими 
распоряжаться, но у меня не было спичек.

С течением времени выяснился еще один неприятный факт: мы находились в полной 
зависимости от случая. Запакованный в латы новичок не может влезть на коня без 
посторонней помощи. Сил одной Сэнди было недостаточно, по крайней мере для меня.
 Приходилось ждать, не подойдет ли еще кто-нибудь. Я охотно согласился бы ждать 
в тишине, так как мне было над чем поразмыслить. Я хотел поразмыслить над тем, 
как могло случиться, что умные, или хотя бы полоумные, люди выучились носить 
это железное одеяние, несмотря на все его неудобства, и как им удалось 
придерживаться этой моды в течение многих поколений, несмотря на то, что муки,