годна для того, чтобы надевать ее на себя, как и для того, чтобы вытирать об 
нее руки; затем нужно опоясаться мечом; на руки нужно надеть печные трубы, 
называемые нарукавниками, и прикрепить к ним железные рукавицы, а на голову – 
железную мышеловку со стальной сеткой сзади, прикрывающей затылок, – и вот, 
наконец, вы запакованы, как свеча, лежащая в форме. В таком наряде не 
потанцуешь. Человек, этак упакованный, похож на орех, который не стоит 
раскусывать, – так ничтожно его ядро по сравнению с его скорлупой.

Ребята помогли мне одеться, – без их помощи я не оделся бы никогда. Едва меня 
одели, вошел сэр Бедивер, и, взглянув на него, я понял, что выбрал далеко не 
самый удобный наряд для долгого путешествия. Сэр Бедивер был величав в своем 
наряде: и высок, и широк, и статен. На голове у него была коническая стальная 
каска, опускавшаяся только до ушей, а на лице вместо забрала – узкая стальная 
полоса, доходившая лишь до верхней губы и предохранявшая нос; все его тело от 
шеи до пят было покрыто гибкой кольчугой, состоявшей из рубахи и штанов. Поверх 
всего этого он носил плащ, тоже из кольчуги, свисавший с плеч до лодыжек; от 
середины до самого низа плащ этот был и спереди и сзади раздвоен, – когда сэр 
Бедивер сидел верхом, полы плаща прикрывали бока коня. Он отправлялся граалить, 
и его одежда была отлично приспособлена для путешествия. Я много бы дал за 
такую куртку, как у него, но уже нельзя было терять времени. Взошло солнце, и 
король вместе со всем своим двором ждал меня, чтобы пожелать мне удачи; 
промедление было бы нарушением этикета. Вам самому ни за что не влезть на коня; 
если вы попытаетесь, вас ждет разочарование. Вас волокут на двор, как волокут в 
аптеку человека, пораженного солнечным ударом; вас втаскивают на коня, вас 
усаживают, суют ваши ноги в стремена, а вы в это время кажетесь себе нестерпимо 
громоздким – каким-то другим человеком, который или только что нечаянно женился,
 или ослеплен молнией и до сих пор глух, нем и не может прийти в себя. Затем в 
подставку возле моей левой ноги вставили мачту, которую называют копьем, и я 
ухватился за нее рукой; наконец на шею мне повесили щит; и вот – я готов, могу 
поднять якорь и выйти в море. Все были безмерно благожелательны ко мне, а одна 
фрейлина даже собственноручно поднесла мне прощальный кубок. Теперь оставалось 
только посадить на круп коня ту девицу; усевшись, она обхватила меня руками, 
чтобы не упасть.

И мы двинулись в путь. Все желали нам удачи, махали платками и шлемами. А когда 
мы спускались с холма и проезжали через деревню, все встречные почтительно 
кланялись, кроме оборванных мальчишек из предместья. Мальчишки кричали:

– «Чучело! Чучело!» – и швыряли в нас комьями земли.

Я по опыту знаю, что мальчишки во все века одинаковы. Они ничего не уважают, 
никем и ничем не дорожат. Они орали: «Проваливай, плешивый!»[21 - В одном 
эпизоде из библии рассказывается, как мальчишки дразнили «плешивым» пророка 
Елисея и за это сорок два из них были растерзаны медведями.] пророку, который в 
глубокой древности шел своей дорогой, никого не трогая; они дразнили меня в 
священном сумраке средневековья; так же они поступали и во время президентства 
Бьюкенена[22 - Бьюкенен Джеймс (1791-1868) – президент США с 1857 по 1861 год; 
накануне гражданской войны был весьма непопулярен в народе, как ставленник 
земельных магнатов Юга и сторонник рабства негров.]; это я хорошо помню, потому 
что сам был тогда мальчишкой и хулиганил вместе с ними. У пророка были медведи, 
и они разделались с тогдашними мальчишками; я хотел слезть с коня и разделаться 
с теперешними, но это было неисполнимо, потому что я не смог бы влезть обратно. 
Ненавистная страна, где нет подъемных кранов!



12. Медленная пытка

Мы сразу выехали за город. Как хороши, как прекрасны были эти безлюдные леса 
прохладным утром ранней осени! С вершин холмов мы видели внизу под собой 
очаровательные зеленые долины, по которым, извиваясь, текли ручьи, раскиданные 
там и здесь кущи дерев, одинокие огромные дубы и вокруг них темные пятна густой 
тени; за долинами мы видели волнистые гряды холмов, окутанных голубоватой 
дымкой и тянувшихся до самого горизонта; на их вершинах, далеко друг от друга, 
иногда замечали мы то белое, то серое пятнышко и знали: там замок. Мы 
пересекали широкие луга, сверкавшие росой, мы двигались неслышно, словно духи,
 – почва была так мягка, что мой конь ступал беззвучно; как во сне ехали мы по 
лесным тропинкам, озаренные зеленоватым светом, проникавшим сквозь пронизанную 
солнцем лиственную кровлю над нашими головами, а у копыт моего коня бежали, 
журча по камешкам, ручейки, прозрачнейшие, прохладнейшие, и шепот их ласкал 
слух, словно музыка; по временам мы, оставив простор полей, углублялись в 
торжественную чащу, и нас окружал лесной сумрак, где шныряли, шурша, какие-то 
загадочные дикие зверьки, убегавшие так быстро, что мы не успевали даже уловить,
 откуда донесся шорох; где проснулись только самые ранние из птиц и сразу 
принялись за песни и ссоры; где слышно таинственное гуденье и жужжанье 
насекомых, облепивших какой-нибудь древесный ствол в непроходимой лесной глуши. 
Затем мало-помалу мы снова выбирались на солнечный свет.

Выбираться на солнечный свет из чащи в четвертый, в пятый раз, часа через два 
после восхода солнца, было уже не так приятно, как вначале. Становилось жарко.