которые я испытал, им приходилось испытывать ежедневно всю жизнь. Мне хотелось 
над этим поразмыслить; мало того, мне хотелось поразмыслить над тем, как 
исправить это зло и заставить людей отказаться от столь глупой моды, – но 
размышлять не было никакой возможности: нельзя размышлять, если рядом с вами 
Сэнди.

Она была послушная девушка, с добрым сердцем, но болтала без устали, молола, 
словно мельница, пока у вас не начинала болеть голова, словно от стука 
городских пролеток и телег. Она стала бы совсем милой девушкой, если бы ей 
можно было заткнуть рот пробкой. Но таким рот никак не заткнешь, пробка для 
таких – смерть. Она трещала весь день, и под конец вы начинали опасаться, как 
бы в ней что-нибудь не испортилось, – но нет, у таких никогда ничего не 
портится. И никогда ей не приходилось подыскивать слова. Она могла молоть, и 
гудеть, и трещать, и бубнить целыми неделями, и ее не нужно было ни смазывать, 
ни продувать. А в результате всей этой работы только ветер подымался. У нее не 
было никаких мыслей – один туман. Превосходная болтунья: болтала, болтала, 
болтала, молола, молола, молола, трещала, трещала, трещала; но в общем она 
могла быть и хуже. Утром я не обращал внимания на ее мельницу, так как у меня 
было достаточно других неприятностей, но после полудня я не раз ей говорил:

– Помолчи, дитя; если ты и дальше будешь так расходовать здешний воздух – 
королевству придется ввозить его из-за границы, а казна и без того пуста.



13. Свободные люди!

Да, недолго, до странности недолго, человек может чувствовать себя довольным. 
Еще совсем недавно, когда я ехал и мучился, каким раем казалось бы мне это 
спокойствие, это отдохновение, отрадное безмолвие этого уединенного тенистого 
уголка на берегу быстрого ручья, где время от времени я освежал себя, плеща 
воду под кольчугу. А я уже был недоволен: отчасти оттого, что я не мог разжечь 
свою трубку, – я давно уже построил спичечную фабрику, но захватить с собой 
спички забыл, – а отчасти оттого, что нам нечего было есть. Вот еще пример 
детской непредусмотрительности этого века и этого народа. Воин, отправляясь в 
поход, не брал с собой еды и полагался на случай; он возмутился бы, если бы ему 
посоветовали привесить к копью корзинку с бутербродами. Любой рыцарь Круглого 
Стола предпочел бы умереть с голоду, чем показаться с такой штукой на древке 
своего копья. А казалось бы, что может быть благоразумнее? Я собирался сунуть 
пару бутербродов к себе в шлем, но меня на этом поймали; мне пришлось 
извиниться, бросить их, и они достались собаке.

Надвигалась ночь и с нею гроза. Быстро темнело. Нужно было готовиться к ночлегу.
 Я уложил девушку под одной скалой, а сам устроился поодаль, под другой. Но 
спать мне пришлось в доспехах, так как я не мог снять их сам и не мог позволить 
Алисанде помочь мне, – неловко раздеваться в присутствии посторонних. Под 
доспехами у меня, правда, была обычная одежда, но от предрассудков, привитых 
воспитанием, сразу не освободишься, и я знал, что, когда придется снимать мою 
короткую железную юбку, я буду очень смущен.

Гроза принесла с собой перемену погоды: чем сильнее дул ветер, чем яростнее 
хлестал дождь, тем становилось холоднее. Жуки, муравьи и червяки, не желавшие 
мокнуть, со всех сторон полезли ко мне под кольчугу, чтобы погреться. Некоторые 
из них вели себя хорошо и, забравшись в складки белья, лежали там спокойно, но 
беспокойных и непоседливых было больше, и они все время ползали то туда, то 
сюда, сами не зная зачем. В особенности докучали мне муравьи, устраивавшие на 
мне утомительные шествия из одного конца в другой и все время меня щекотавшие; 
не хотел бы я еще раз ночевать с муравьями. Людям, попавшим в мое положение, я 
могу посоветовать не кататься по земле, не колотить себя, так как это только 
привлекает внимание всяких живых тварей, находящихся поблизости: каждая из них 
захочет пойти посмотреть, что случилось, и положение ваше станет еще хуже, и 
ругаться вы будете еще неистовее, если только это возможно. Однако, если вы не 
будете кататься по земле, не будете колотить себя, вы умрете; следовательно, вы 
можете поступить, как вам угодно, – выбора в сущности нет. Даже промерзнув 
насквозь, я ощущал это щекотание и вздрагивал от него, как труп от 
электрического тока. Я дал себе слово, что, вернувшись из этого путешествия, 
никогда больше не надену лат.

В течение всех этих мучительных часов, когда я одновременно мерз и горел на 
медленном огне от щекотки и зуда, один и тот же вопрос без конца вертелся в 
моей утомленной голове – вопрос, на который не было ответа: как люди могут 
носить эти злополучные доспехи? Как они терпели их в течение стольких 
поколений? Как могут они спать по ночам, не страшась пыток, предстоящих на 
следующий день?

Когда, наконец, наступило утро, я был совсем плох; разбитый, вялый, кислый от 
бессонницы, усталый от ночного самоизбиения, ослабевший от голода, мечтающий об 
умывании, об истреблении насекомых и скрюченный от ревматизма. А как себя 
чувствовала благороднорожденная, титулованная аристократка, девица Алисанда ля 
Картелуаз? О, она была свежа и прыгала, как белка! Ночь проспала она как убитая.