в религиозных вопросах я поддерживал полнейшую свободу. Однако я ограничил 
преподавание закона божия церквами и воскресными школами, в другие же мои 
учебные заведения религии не допускал. Я, конечно, мог бы предоставить 
привилегии моей собственной секте и всех без труда обратить в пресвитерианство, 
но это значило бы совершить насилие над человеческой природой; духовные запросы 
и влечения людей не менее разнообразны, чем их телесные потребности, цвет их 
кожи, черты их лица, и человек нравственно чувствует себя только тогда хорошо, 
когда он облачен в одежду той религии, которая по цвету, фасону и разуму лучше 
всего соответствует его духовному складу; кроме того, я боялся создания единой 
церкви: такая церковь – власть могущественная, могущественнее всякой другой; 
обычно церковную власть прибирают к рукам корыстные люди, и она постепенно 
убивает человеческую свободу и парализует человеческую мысль.

Все рудники считались собственностью короля, и было их множество. 
Разрабатывались они до меня по-дикарски: в земле рыли ямы и выносили оттуда 
руду в мешках из шкур, по тонне в день; но я постарался как можно скорее 
поставить разработку рудников на научную основу.

Да, многого успел я добиться к тому времени, когда на меня обрушился вызов сэра 
Саграмора.

Прошло всего четыре года – а сколько сделано! Вы и представить себе не можете. 
Неограниченная власть – превосходная штука, когда она находится в надежных 
руках. Небесное самодержавие – самый лучший образ правления. Земное 
самодержавие тоже было бы самым лучшим образом правления, если бы самодержец 
был лучшим человеком на земле и если бы его жизнь продолжалась вечно. Но так 
как даже самый совершеннейший человек на земле должен умереть и оставить свою 
власть далеко не столь совершенному преемнику, земное самодержавие – не только 
плохой образ правления, а самый худший из всех возможных.

Своими трудами я показал, чего может добиться самодержец, распоряжаясь всеми 
богатствами королевства. Темная страна и не подозревала, что я насадил 
цивилизацию девятнадцатого века под самым ее носом! Цивилизация эта была скрыта 
от взоров толпы, но она существовала, – факт огромный и неопровержимый, – и о 
нем еще услышат, если только я не умру и счастье не отвернется от меня. Она 
существовала столь же несомненно и столь же скрыто, как существует рвущееся 
наружу адское пламя в недрах потухшего вулкана, невинно возносящего свою 
бездымную вершину в голубое небо. Мои школы и церкви четыре года назад 
находились еще в младенчестве; теперь они стали взрослыми; мои мастерские 
превратились в обширные фабрики; на месте каждой дюжины обученных рабочих 
теперь работала тысяча; на месте одного отличного специалиста теперь я имел 
пятьдесят. Я, так сказать, держал руку на выключателе, готовый в любое 
мгновение залить ночной мир потоками света. Впрочем, я не собирался включать 
свет внезапно. Внезапность – не моя политика. Народ не вынес бы внезапности; к 
тому же на меня тотчас же насела бы господствующая римско-католическая церковь.

Нет, я действовал осторожно. Я рассылал по всей стране доверенных агентов, 
которым поручено было незаметно подкапываться под рыцарство и расшатывать 
понемногу то одно, то другое суеверие, тем самым подготовляя постепенно страну 
к лучшему строю. Я, так сказать, включал свет сначала только яркостью в одну 
свечу и намеревался постепенно усиливать его.

Школы специального назначения я тайно разбросал по всему королевству, и они 
превосходно работали. Я собирался развивать это дело все шире и шире, если 
никто меня не спугнет. Наибольшей тайной окружил я свой Уэст-Пойнт – свою 
Военную академию. Я ревниво оберегал ее от посторонних взоров; не менее ревниво 
оберегал я свою Морскую академию, основанную мною в отдаленном морском порту. 
Обе академии процветали, к полному моему удовлетворению.

Кларенсу исполнилось уже двадцать два года, и он стал главным исполнителем моих 
предначертаний, моей правой рукой. Он был чудесный малый: все ему удавалось, он 
был мастер на все руки. За последнее время я обучил его журналистике, так как 
мне казалось, что пора уже приниматься за газетное дело. Я собирался начать не 
с большой газеты, а с маленького еженедельного листка, который хотел пустить в 
обращение в виде пробы в моих питомниках цивилизации. Кларенс чувствовал себя в 
этом деле, как рыба в воде; в нем безусловно сидел настоящий газетчик. Он как 
бы раздвоился – говорил на языке шестого века, а писал на языке девятнадцатого. 
Его журналистский слог упорно мужал и развивался. Он уже достиг уровня газет, 
выходящих в захолустных городишках Алабамы, и его передовицы не уступали 
тамошним ни по содержанию, ни по стилю.

Мы налаживали еще одно большое дело: телеграф и телефон. И в этой области были 
уже некоторые достижения. Первыми нашими линиями пользовались только мы сами и 
до поры до времени держали их в тайне. Проводила их особая партия рабочих, 
работавших главным образом по ночам. Провода прокладывали под землей: столбов 
мы не ставили, опасаясь привлечь лишнее внимание. Подземные провода были 
незаметны и отлично работали, так как их покрывали изоляцией моего собственного 
изобретения, оказавшейся превосходной. Моим рабочим было приказано прокладывать 
провода напрямик, избегая дорог, устанавливать связь между значительными 
городами, находя их по огням, и всюду оставлять специалистов для надзора за