непоколебимой. Все относившиеся ко мне завистливо и критически сразу смирились. 
Теперь во всем королевстве не было ни одного человека, который счел бы 
благоразумным вмешаться в мои дела.

Я быстро приспособился к такому положению и ко всему, что меня окружало. Первое 
время, просыпаясь по утрам, я смеялся над своим «сном» и ждал заводского гудка; 
но постепенно это прошло, и я окончательно понял, что живу в шестом веке при 
дворе короля Артура, а не в лечебнице для умалишенных. И скоро я уже чувствовал 
себя в этом веке совсем как дома, не хуже чем в любом другом; и если бы мне 
предоставили выбор, я не променял бы его даже на двадцатый. Вдумайтесь, какие 
возможности представляет шестой век знающему, умному, деятельному человеку для 
продвижения вперед, для роста вместе со всей страной. Широчайшее поле 
деятельности, и к тому же полностью отданное мне одному, – ни одного конкурента,
 ни одного человека, который по знаниям и способностям не был бы в сравнении со 
мной младенцем. А что досталось бы на мою долю в двадцатом веке? В лучшем 
случае я был бы мастером на заводе, не больше, и на любой улице среди прохожих 
можно было без труда выудить людей, куда более достойных, чем я.

Как высоко я забрался! Я не мог не думать об этом, я любовался своим успехом, 
как человек, из земли которого брызнула нефть, любуется своим нефтяным фонтаном.
 Я искал в прошлом примеров для сравнения и не находил ничего, кроме разве 
истории с Иосифом[13 - Имеется в виду эпизод из библии: Иосиф, проданный своими 
братьями в египетское рабство, мудро истолковал привидевшийся фараону сон о 
тучных и тощих коровах как предсказание длительного неурожая, посоветовал 
сберечь на этот случай хлеб и таким образом спас страну от бедствий; за это 
фараон сделал его первым министром.], однако даже судьба Иосифа, хотя и 
напоминала мою, не могла с ней сравниться. Ибо не надо забывать, что блестящие 
финансовые способности Иосифа не принесли пользу никому, кроме фараона, и, 
следовательно, широкая публика имела полное право относиться к нему с 
неприязнью, тогда как я, пощадив солнце, облагодетельствовал всех и потому 
пользовался всеобщей любовью.

Я не был тенью короля – я был сущностью; король сам был тенью. Моя власть была 
огромна; и не только по званию, как часто бывает, а по существу. Я стоял у 
самого истока второго великого периода мировой истории и мог наблюдать, как 
узенький ручеек истории становится все глубже, все шире и катит свои мощные 
струи в отдаленные века; я видел под сенью бесчисленных тронов таких же 
авантюристов, как я: де Монфоров, Гэвстонов, Мортимеров, Вилльерсов[14 - Симон 
де Монфор – граф Лестерский (1206-1265), возглавил борьбу части английских 
крупных феодалов в союзе с городами за ограничение королевской власти; взял в 
плен короля Генриха III и его сына принца Эдуарда и на время стал диктатором 
Англии; убит в сражении; Гэвстон Пьер – сын гасконского дворянина, фаворит 
английского короля Эдуарда II (1284-1327); пользовался неограниченным влиянием; 
был обезглавлен по настоянию придворной феодальной знати; Мортимер Роджер 
(1287-1330) – граф, любовник жены короля Эдуарда II Изабеллы Французской; чтобы 
захватать английский престол, он добился вместе с Изабеллой заключения короля в 
тюрьму, где тот был удавлен; Вилльерс Джордж, впоследствии герцог Бувингемский 
(1592-1628) – первый министр английского короля Якова I, фактически самолично 
решал все государственные дела; был казнен королем Карлом I.], ведших войны и 
предводительствовавших походами французских фаворитов и правивших страной 
любовниц Карла Второго, но равного себе я среди них не находил. Я был 
Единственным; и мне отрадно было думать, что по крайней мере в течение 
тринадцати с половиной веков этот факт никому не удастся ни утаить, ни 
опровергнуть.

Да, могуществом я был равен королю. Но в государстве существовала еще одна 
власть, которая была могущественнее и меня и короля вместе взятых. То была 
власть церкви. Я не хочу скрывать этот факт. Я не мог бы его скрыть, даже если 
бы захотел. Но не стоит говорить о нем сейчас; я расскажу об этом в свое время 
и в своем месте. Вначале церковь не причиняла мне никаких сколько-нибудь 
заметных неприятностей.

Какая это была забавная и любопытная страна! И какой народ! Милый, простодушный 
и доверчивый – ну просто кролики! Человеку, родившемуся в атмосфере свободы, 
горько было слушать, как искренне и смиренно клялись они в своей верности 
королю, церкви и знати; а между тем у них было не больше оснований любить и 
почитать короля, церковь и знать, чем у раба любить и почитать кнут или у 
собаки любить и почитать прохожего, который бьет ее! Ей-богу, любая монархия, 
даже самая умеренная, и любая аристократия, даже самая скромная, оскорбительны; 
но если вы родились и выросли под властью монархии и аристократии, вы никогда 
сами не догадаетесь об оскорбительности своего положения и не поверите, если 
кто-нибудь вам об этом скажет. Становится стыдно за свой народ, когда подумаешь,
 какие мыльные пузыри постоянно восседали на его тронах без всякого права и 
основания и какие третьесортные людишки считались его аристократией; если бы 
всех этих монархов и вельмож предоставить самим себе, как предоставлены себе 
куда более достойные люди, они никогда не выбились бы из нищеты и неизвестности.


Большая часть британского народа при короле Артуре состояла из рабов, самых 
настоящих; они так рабами и назывались и в знак рабства носили железные