мальчик! – Он колебался между желанием рассказать и страхом; затем он подкрался 
к двери, выглянул, прислушался, наконец подошел ко мне вплотную, нагнулся к 
самому моему уху и сообщил мне ужасную тайну; он ежился от страха, словно 
говорил о вещах, одно упоминание о которых грозит смертью.

– Мерлин, полный злобы, оплел чарами эту темницу, и теперь во всем королевстве 
не найти столь отчаянного человека, который согласился бы перешагнуть ее порог 
вместе с тобою! Ну вот, я все тебе сказал, и да спасет меня господь! Ах, будь 
добр ко мне, будь милосерд к несчастному мальчику, который пожелал тебе блага,
 – ибо если ты выдашь меня, я пропал!

Давно уже я так от души не смеялся. Я закричал:

– Мерлин оплел чарами темницу! Мерлин, вот оно что! Этот дешевый старый 
обманщик, этот болтливый старый осел! Вздор, чистейший вздор, глупейший вздор 
на свете! По-моему, из всех ребяческих, идиотских, дурацких и трусливых 
суеверий это самое… Да ну его к черту, этого Мерлина!

Не успел я кончить, как Кларенс уже стоял передо мной на коленях; он, казалось, 
обезумел от страха.

– О, берегись! Твои слова ужасны! Если ты будешь так говорить, эти стены могут 
обрушиться и задавить нас. О, отрекись от своих слов, пока еще не поздно!

Этот странный испуг навел меня на размышления и внушил хорошую мысль. Если все 
здесь столь же честно и добросовестно, как Кларенс, верят в жульнические 
проделки Мерлина и так его боятся, так почему бы умному человеку вроде меня не 
воспользоваться своими преимуществами? Я стал размышлять и выработал план 
действий. Затем сказал:

– Встань. Возьми себя в руки. Посмотри мне в глаза. Ты знаешь, отчего я смеюсь?

– Нет, не знаю, но, ради пресвятой богородицы, не смейся больше.

– Я скажу тебе, отчего я смеюсь. Оттого, что я сам чародей!

– Ты?!

Пораженный мальчик отпрянул от меня и затаил дыхание – этого он не ожидал! Он 
сразу же проникся ко мне необычайным уважением, я это заметил; по-видимому, в 
этом сумасшедшем доме от обманщика не требуют никаких доказательств, все готовы 
и без доказательств поверить ему на слово. Я продолжал:

– Я знаю Мерлина уже семьсот лет. Он…

– Семьсот…

– Не перебивай меня. Он тринадцать раз умирал и тринадцать раз воскресал под 
новыми псевдонимами: Смит, Джонс, Джексон, Робинсон, Питерс, Хаскинс, Мерлин, – 
каждый раз у него новый псевдоним. Триста лет тому назад я встречался с ним в 
Египте; я встречался с ним в Индии пятьсот лет назад; всюду он мне становился 
поперек дороги, и это мне в конце концов надоело. Колдун он ерундовый: знает 
несколько старых трюков, никогда не шел он дальше самого начала – и никогда не 
пойдет. В провинции он еще может сойти – «только один раз, проездом»… Но 
выдавать себя за знатока, да еще в присутствии настоящего мастера, – это уже 
нахальство. Слушай, Кларенс, я всегда буду твоим другом, и ты тоже должен 
поступать со мной по-дружески. Сделай мне одолжение. Скажи королю, что я сам 
чародей, Великий Эй-Ты-Плюхни-В-Грязь, вождь всех чародеев, и втихомолку 
подготовляю для них такое бедствие, что от них перья полетят, – пусть только 
посмеют послушаться сэра Кэя. Ты согласен передать это от меня королю?

Несчастный мальчик находился в таком состоянии, что с трудом отвечал мне. Он 
был до того напуган, растерян, сбит с толку, что жалко было смотреть на него. 
Однако он все обещал, а от меня потребовал только клятвы, что я навсегда 
останусь его другом и никогда не обращу против него свое чародейство. Затем он 
ушел, держась рукой за стену, словно у него кружилась голова.

Внезапно я сообразил, что поступил очень неосторожно. Успокоившись, мальчик, 
конечно, удивится тому, что я, такой могущественный чародей, прошу его, ребенка,
 помочь мне выбраться из темницы; он попробует связать одно с другим, все 
сопоставит и сразу поймет, что я обманщик.

Целый час я сетовал о своем промахе и ругал себя всякими словами. Но вдруг мне 
пришло в голову, что эти глупцы не рассуждают, что они никогда не связывают 
одно с другим, ничего не сопоставляют, что все их разговоры доказывают полную 
неспособность замечать противоречия. И я успокоился.

Но так уж устроено на свете, что человек, перестав беспокоиться об одном, 
начинает беспокоиться о другом. Я вдруг сообразил, что сделал еще одну ошибку: 
послал мальчика к его повелителю с какими-то страшными угрозами; он наговорит,