что я, сидя здесь, в уединении, собираюсь наслать на них какую-то беду, – а 
ведь люди, столь жадно верящие в чудеса, несомненно столь же жадны и до самих 
чудес. Что будет, если меня попросят сотворить какое-нибудь чудо? Предположим, 
меня спросят, какое именно бедствие я готовлю? Да, я сделал ошибку, нужно было 
сперва придумать это бедствие. Что сделать? Что сказать им, чтобы оттянуть 
время? Я снова волновался, отчаянно волновался… Шаги! Идут. На размышление у 
меня только одна минута… Готово! Придумал. Все в порядке.

Меня спасет затмение. Я внезапно вспомнил, как не то Колумб, не то Кортес, не 
то кто-то другой в этом роде, находясь среди дикарей, воспользовался затмением, 
как лучшим козырем для своего спасения; и в душе моей проснулась надежда. Этот 
козырь выручит и меня; я могу воспользоваться им, не боясь упрека в подражании, 
потому что я применю его почти на тысячу лет раньше, чем они.

Вошел Кларенс, покорный, подавленный, и сказал:

– Я поспешил передать твои слова нашему повелителю, королю, и он тотчас же 
вызвал меня к себе. Он до смерти перепугался и хотел уже отдать приказ 
немедленно тебя освободить, нарядить в роскошные одеяния и поселить с 
подобающими тебе удобствами; но тут вошел Мерлин и испортил все: он стал 
убеждать короля, что ты безумец и сам не понимаешь того, что говоришь; он 
заявил, что твоя угроза – глупость и пустая похвальба. Они долго спорили, но в 
конце концов Мерлин насмешливо сказал: «Почему он не назвал того бедствия, 
которое он нам готовит? Потому, что он не может его назвать». Этим он заткнул 
рот королю, и король ничего не мог ему возразить; но, поневоле вынужденный 
поступить с тобой неучтиво, он умоляет тебя войти в его положение и назвать 
бедствие, которым ты угрожаешь, – что это за бедствие и когда оно произойдет? О,
 прошу тебя, не медли; всякое промедление удвоит и утроит опасности, 
собравшиеся над твоей головой. О, будь благоразумен, назови то бедствие, 
которое ты собираешься нам ниспослать.

Я долго молчал, чтобы ответ мой прозвучал внушительнее, и затем проговорил:

– Сколько времени я сижу в этой яме?

– Тебя бросили сюда вчера под вечер. Сейчас девять часов утра.

– Ага! Значит, я прекрасно выспался. Сейчас девять часов утра! А тут темно, как 
в полночь. Итак, сегодня двадцатое?

– Да, двадцатое.

– А завтра меня сожгут живьем?

Мальчик задрожал.

– В котором часу?

– Ровно в полдень.

– Ну ладно, я тебе скажу, что передать королю.

Я умолк и целую минуту простоял перед мальчиком в зловещем молчании, затем 
заговорил глубоким, размеренным, роковым голосом, – и голос мой постепенно 
нарастал и нарастал, пока не стал громовым; и я торжественно и величаво 
провозгласил свою волю, – никогда в жизни я не говорил с таким благородным 
подъемом:

– Ступай к королю и скажи ему, что завтра в полдень я покрою весь мир мертвой 
тьмой полуночи; я потушу солнце, и оно никогда уже больше не будет сиять; 
земные плоды погибнут от недостатка света и тепла, и люди на земле, все, до 
последнего человека, умрут с голода!

Я сам вынес мальчика за порог, так как от страха он потерял сознание, передал 
его солдатам и вернулся в камеру.



6. Затмение

В тишине и мраке воображение мое заработало. Само по себе знание факта бледно, 
но когда вы начинаете представлять себе этот факт, он обретает яркие краски. 
Совсем разные вещи: услышать о том, что человека пырнули ножом в сердце, и 
самому увидеть это. В тишине и мраке сознание того, что я нахожусь в 
смертельной опасности, становилось все глубже и глубже; понимание этой 
опасности вершок за вершком проникало в мои жилы и леденило кровь.

Но благословенная природа устроила так, что ртуть в термометре человеческой 
души, упав ниже определенной точки, снова начинает подниматься. Возникает 
надежда, а вместе с надеждой и бодрость, и человек снова получает способность