гую жизнь!

Перед глазами Отца-Ягуара и Антона взметнулась седая грива Ансиано. Когда 
волосы обладателя роскошной шевелюры после этого резкого порыва улеглись на его 
острые плечи, они увидели, что с выражением величайшего счастья на морщинистом 
лице старик сжимает своими руками руки Ауки.

— Боги вознаградят тебя за это решение, сын мой! Другого я от тебя не ожидал! 
Никакие сокровища не сравнятся с тем, что бьется в твоей груди! — воскликнул 
старик.

Отец-Ягуар отнюдь не разделял его чувств.

— Как? Неужели ты оставишь здесь погребенными под скалами все сокровища? Ты 
хорошо подумал? — обрушил он свое до сих пор сдерживаемое недоумение на юношу.

— Да, я все обдумал, взвесил и принял решение, — спокойно ответил тот.

— Понимаю. В твоей жизни только что произошли чрезвычайно важные события, тебя 
охватили эмоции. Но о решениях, которые принимается под властью эмоций, люди, 
как правило, потом сожалеют. Ты представляешь, какая жизнь тебя ждет если ты 
откажешься от отцовского наследства?

— Его завещание лежит у меня на груди, возле самого сердца.

Они разговаривали явно на разных языках. Но Отец-Ягуар не успокаивался:

— Неужели ты выпустишь на волю подземный огонь, который пожрет сокровища?

— Да, я сделаю это.

— Безумец! Извини, но я чувствую, что в таком случае мой долг объяснить тебе 
одну простую вещь: ты можешь благодаря этим сокровищам сделать много хорошего 
для других людей, осчастливить их! Да, ты имеешь право отказаться от наследства,
 но лишить других людей возможности воспользоваться ими — нет.

— Но сокровища принадлежат мне, а не им, поэтому я могу делать с ними все, что 
захочу. Я уничтожу их, потому что тем людям, о которых вы говорите, я собираюсь 
отдать нечто большее и лучшее.

— Нет, нет, это все-таки чистое безумие. Я отказываюсь подчиняться такому 
решению! Более того, я буду ему сопротивляться!

Последняя фраза прозвучала угрожающе. Аука взял в руки свою золотую булаву, 
поднял ее вверх и произнес:

— Сеньор, я уважаю и люблю вас, но в данном случае значение имеет только моя 
воля, и ничья больше! А если вы будете ей сопротивляться, как говорите, то 
сначала вам придется попытаться отобрать у меня этот символ власти в честном 
поединке.

Хаммер гордо вскинул голову, кровь ударила ему в лицо. Он хотел уже было дать 
зарвавшемуся юнцу язвительный ответ, чтобы поставить его на место, но вместо 
этого произнес почему-то вполне дружелюбным тоном:

— Я не то хотел сказать, мой юный Инка. Твое решение можно признать поистине 
мужественным и достойным восхищения при условии, что тебе известно, что такое 
деньги, какой силой и властью в обществе они могут обладать. Но я, честно 
говоря, сомневаюсь, что это тебе известно. Впрочем, этот наш спор не имеет пока 
никакого значения в данном случае, потому что ты еще не сделал того, о чем 
говоришь.

— Я сделаю все, о чем говорю! Вот сейчас пойду и зажгу огонь в штольне.

— Да, и тем самым выдашь наше присутствие в ущелье, а убийце своего отца 
позволишь уйти безнаказанным.

Аука несколько мгновений смотрел на него молча, а потом ответил:

— Вы правы, сеньор, надо подождать. Ущелье Смерти — очень подходящее место для 
того, чтобы покончить с негодяями, так что не будем до поры до времени нарушать 
их планов.

— Вот и хорошо! — кивнул Хаммер обрадованно. — Но нам непременно надо узнать 
точно, когда они появятся здесь. Хорошо бы провести разведку. Не хочешь этим 
заняться?

— Хочу, — ответил Аука. Он был польщен таким доверием, ему и в голову не пришло,
 что Отец-Ягуар просто-напросто хочет отослать его подальше от ущелья, чтобы он 
не смог исполнить свое опрометчивое, как казалось немцу, намерение. А дело 
обстояло именно так, впрочем, как станет ясно из дальнейших событий, разведка в 
тот момент была далеко не бесполезной.

Но Отец-Ягуар, обрадовавшись, что его хитрость не раскусили, продолжил:

— Ты должен отправляться на разведку немедленно и, имей в виду, пешком, верхом 
тут не везде проедешь, а на своих двоих проберешься куда угодно.

— Я готов, сеньор, идти в разведку прямо сейчас.

— Прекрасно! Итак, сначала ты вернешьс