к тому месту, где лежали их подстреленные Отцом-Ягуаром 
лошади, чтобы снять с них седла.

Прошло совсем немного времени, и двое камба отправились к каменным воротам у 
прохода в долину, чтобы сменить часовых. Не обнаружив никого на посту, они тем 
не менее не подняли тревогу и ничего не сказали Отцу-Ягуару, должно быть, 
потому, что расслабились в атмосфере общего веселья у костра. И даже когда 
Отец-Ягуар сам вскоре подошел к ним специально для того, чтобы проверить, все 
ли в порядке на посту, они не обмолвились ни словом об исчезновении своих 
предшественников. Двух пропавших лошадей тоже никто не хватился: они 
принадлежали абипонам, а пасли их камба, и все получилось, как по пословице «у 
семи нянек дитя без глазу» — и та, и другая сторона думали, что беспокоиться об 
их охране должна не она.

Веселье у костров растянулось аж за полночь. Почти все белые были там в роли 
виновников торжества, во всяком случае, так вели себя по отношению к ним 
благодарные индейцы, я говорю «почти все», потому что были среди них два 
человека, которые старались держаться в тени и разговаривать шепотом. Это были 
доктор Моргенштерн и его верный Фриц. А разговор между ними шел следующий.

— Как вы думаете, — спросил Фриц, — сколько еще будет длиться эта пьянка?

— Не могу тебе ничего сказать по этому поводу. У меня нет подобного опыта, — 
ответил доктор Моргенштерн. — В певческом обществе Ютербогка я не мог его 
приобрести.

— Да, право, жаль, что в Ютербогке не умеют так гулять, а то мне уже надоело 
смотреть на это, хотелось бы знать, когда они закончат. Кстати о пении, герр 
доктор! Вот вам прекрасный шанс продемонстрировать всем свой голос, здесь, в 
Гран-Чако, ценятся хорошие голоса, особенно баритоны. Почти так же высоко, как 
хорошие волосы, крепкие зубы и отчаянная храбрость.

— А что, по-твоему, мы в их представлении не достаточно храбрые люди?

— Увы…

— Увы? Как? Мы же с тобой добровольно присоединились к авангарду сражающихся и 
даже поднялись на скалу, чтобы первыми встретить врага. Разве это не храбрость?

— Хм! Вы хотите услышать откровенный или дипломатичный ответ?

— Ну, разумеется, откровенный!

— Тогда, значит, так: мы вели себя не столько храбро, сколько опрометчиво.

— Опрометчиво, по-латыни «препроперус»? Но почему ты так думаешь, дружище?

— Потому что мы слишком суетились насчет того, чтобы проявить себя, тогда как 
это было нам вообще запрещено.

— А ты думаешь, на проявление смелости нужно чье-то разрешение? Ну нет, я 
свободный человек и ни в чьих разрешениях на этот счет совершенно не нуждаюсь.

— Я — тоже. Однако я не могу игнорировать тот факт, что, состоя у вас на службе,
 должен выполнять прежде всего вашу волю. Но Гран-Чако диктует свои правила. 
Здесь командует Отец-Ягуар, и мы вынуждены с этим считаться.

— Знаешь, Фриц, я рад за тебя, что ты прозрел. Но позволь тебе напомнить одну 
маленькую деталь нашего последнего приключения: кто, если не ты, был 
инициатором смелой акции по неразрешенному проникновению в ряды сражающихся?

— А я этого вовсе и не отрицаю. Но намерения у меня были самые искренние и 
благородные. Я только хотел, чтобы мы оба отстояли свою честь и вдобавок добыли 
каждый себе немного славы. Эх, да что говорить… Досадно! Откуда мне было знать, 
что на верху скалы земля пропеклась, как яичница, и посыплется, как мука из 
рваного куля? Если бы мы не скатились так нелепо к ногам лошади гамбусино, все 
еще могло для нас повернуться по-другому. Мы бы доказали Отцу-Ягуару, кто мы 
такие!

— Так, можешь не продолжать. Я вижу, что ты все же не сделал никаких серьезных 
выводов из всей этой истории. Мы действительно наделали глупостей.

— Да, мы опозорились, хотя у нас были при себе прекрасные дубины. Жаль, что уже 
ничего не изменишь…

— Да, не изменишь. Грустно. Я не знаю, сумеем ли мы когда-нибудь смыть с себя 
этот позор…

— И у меня на душе кошки скребут, ни о чем другом, кроме как о нашем последнем 
позорном приключении, и думать не могу. Но я все же пытаюсь что-то придумать. 
Итак, вы хотите восстановить свою поруганную честь. А может, нам устроить 
какую-нибудь потасовку при луне?

— Не шути так! Для меня вся эта история слишком серьезна. Существует, видишь ли,
 довольно распространенное заблуждение относительно того, что ученые, дескать, 
способны только рыться в книгах, а в реальной жизни от них никакого толку. Все 
мои поступки, совершенные на глазах этих людей, с которым