ет?

— Он как ветер — летит туда, куда ему нужно.

— Да, он как ветер, чей приход всегда желанен. Мой брат может слезть с лошади и 
побыть с нами какое-то время? Мне очень надо с ним поговорить.

— Пусть простит меня мой брат Шеттерхэнд. Мне надо ехать.

— Почему Кольма Пуши так боится нас?

— Кольма Пуши никого не боится, но одно дело заставляет его оставаться в 
одиночестве.

Мне не доставляло радости смотреть в глаза Виннету. Он догадался, что у меня в 
мыслях, и в душе, конечно, смеялся над тем, какую реакцию вызвали мои слова.

— Моему краснокожему брату не надо больше заниматься этим делом, считай, оно 
уже решено.

— Олд Шеттерхэнд произнес слова, смысла которых я не понимаю. Я поеду и пожелаю 
моему брату долгих лет.

Он уже поднял руку, чтобы запрыгнуть на коня, но тут я сказал:

— Кольма Пуши останется?

— Нет, поеду, — заявил он твердо.

— Well! Так вот, я ничего не имел бы против того, чтобы брат уехал, но пусть 
сестра останется здесь!

Оба слова — брат и сестра — я сильно выделил интонацией. Мои спутники с 
удивлением взглянули на меня. Кольма Пуши же одним прыжком слетел с лошади и, 
подойдя ко мне, закричал:

— Что такое говорит Олд Шеттерхэнд? Не ослышался ли я?

— Я сказал, что Кольма Пуши — не мой брат, а моя сестра, — спокойно повторил я.

— Ты что, считаешь меня женщиной?

— Да.

— Ты ошибаешься!

— Нет, Олд Шеттерхэнд всегда знает, что говорит.

Тут та, которая до сих пор называла себя мужчиной, вскрикнула и закрыла лицо 
ладонями, прокричав:

— Олд Шеттерхэнд не в себе, он не знает, что говорит!

— Нет, знаю.

— Нет же, разве женщина может быть таким воином, как я?

— Техуа, красивейшая из сестер Иквеципы, еще в юности умела прекрасно ездить 
верхом на лошади и стрелять.

Тут она отскочила на несколько шагов и уставилась на меня широко раскрытыми 
глазами.

— Так останется с нами Кольма Пуши? — продолжал я гнуть свою линию.

— Что ты знаешь о Техуа и Иквеципе?

— Я знаю очень много о них обоих. Есть ли у нашей сестры Кольма Пуши силы 
выслушать меня?

— Говори, говори, — произнесла она, бессильно опустив руки и близко, совсем 
близко подойдя ко мне.

— Я знаю, что Иквеципу звали также Вава Деррик.

— Уфф! Уфф! — вскрикнула она.

— Слышала ли Кольма Пуши, моя сестра, имена Тибо-така и Тибо-вете? Тебе знаком 
рассказ Миртового Венка?

— Уфф! Говори дальше!

— А силы у тебя еще есть?

— Я сильна, только давай, рассказывай!

— Я передаю тебе привет от твоих детей, которых когда-то звали Лео Бендер и 
Фред Бендер.

Тут она совсем потеряла голову, крик, казалось, вот-вот вырвется из ее горла, 
но она сдержалась. Она молча опустилась на траву, подняла руки, спрятала в них 
лицо и принялась плакать — громко, жалобно, так, что мне даже стало страшно за 
нее. Можете себе представить, с каким изумлением смотрели на все это мои 
спутники, особенно когда мужественный воин, которым они минуту назад считали 
Кольма Пуши, начал плакать, как… обыкновенная женщина.

Апаначка, подойдя ко мне, спросил:

— Мой брат Олд Шеттерхэнд говорил о Тибо-така, Тибо-вете и Вава Деррике. Эти 
имена я знаю. Почему плачет Кольма Пуши?

— Она плачет от радости, а не от боли.

— А разве Кольма Пуши не мужчина, не воин?

— Нет, я… — с большим трудом, но она все-таки произнесла сквозь всхлипы это 
признание, — женщина.

— Уфф! Уфф!

— Да, это женщина, — сказал я. — Мой брат Апаначка должен набраться мужества и 
стать сильным. Тибо-така не был его отцом, а Тибо-вете не была его матерью. У 
тебя были другие родители…

Я прервался на полуфразе, ибо Кольма Пуши вскочила с травы, бросилась ко мне, 
схватила за руку и закричала, указывая на Апаначку: