| |
й в самом деле думает, что у нас нет оснований для
ненависти? Разве он не нападал на нас, не брал в плен, хотя мы не делали ему
ничего плохого?
— Это нельзя было назвать пленом. Мы связали вас лишь на одну ночь, на всякий
случай, а сейчас освобождаем.
— Плен есть плен! Между нами отныне и навсегда останется вражда.
— Тусага Сарич, вождь капоте-юта, может оставаться при своем мнении. Виннету,
вождь апачей, никогда не принуждает других дружить с ним, и не в его правилах
бояться врагов. Юта могут уходить!
— Да, и пусть уходят, болваны, — воскликнул Хаммердал. — За дружбу я был бы вам
благодарен, потому что с нее на Диком Западе всегда начинается настоящее
братство. Так я думал раньше. А теперь, из-за вашего предательства, я думаю,
что, если тебе предлагают дружбу, сначала надо еще проверить, на хотят ли тебя
надуть. Не так ли, Пит Холберс, старый енот?
— Нет, — ответил его долговязый приятель.
— Ах, ты считаешь, что я не прав. А может, ты знаешь кого-то, кто не надул бы
нас? Проверенных друзей я, конечно, не имею в виду.
— Да, пожалуй, ты прав.
Да, он, разумеется, знал, что говорил. Я сам прошел через этот опыт, конечно,
не без помощи таких же, как и я сам, выходцев из Европы. Много раз мне
встречались люди, которые сначала приближали меня к себе, называя другом, а
потом всякий раз повторялась одна и та же история, суть которой Хаммердал
совершенно верно определил словом «надуть». Для индейца предать друга —
невозможно, дико, немыслимо, а для большинства бледнолицых — само собой
разумеющееся. И мне, как издателю собственных трудов, есть что сказать на эту
тему. Хуг!
Итак, юта снялись. Конечно, нам было невыразимо жаль красивых шкур, которые мы
выложили перед ними и дали испортить, но взять с собой мы их не смогли,
поскольку не знали, каким путем пойдем обратно — и закапывать их, чтобы потом
забрать, никакого смысла не имело. Господи! Кто может сказать, сколько мехов и
шкур ушло по этой же причине в землю в буквальном смысле слова!
Мы не пошли сразу по следам юта: это было бы ошибкой, а подождали до полудня,
чтобы расстояние между нами было как можно больше. Но как только мы тронулись в
путь, сразу же, как только мы смогли прочитать их следы, стало ясно, что они
торопятся, и двинулись по тому же пути, что и мы. Это отнюдь не было добрым
знаком для нас.
— Мистер Шеттерхэнд, они что, собираются напасть на нас? — спросил меня
Апаначка.
— Думаю, да, — ответил я.
— Тогда они должны идти не впереди нас, а позади!
— Так они скоро и сделают. Я полагаю, они приложат все усилия, чтобы стать
невидимыми для нас.
Я оказался прав. На следующую ночь разразилась гроза, продлившаяся до утра, и,
когда мы попытались разыскать следы юта, все они оказались смыты дождем.
Шурхэнд следующие два дня был необычайно молчалив и старался держаться от меня
подальше, причем выглядело это не слишком вежливо. Разумеется, это не было
проявлением какой-то враждебности или обиды по отношению именно ко мне лично, я
понимал, что он борется сам с собой, будучи не в силах решить, как ему дальше
вести себя — продолжать игру в молчанку или мириться.
Я решил не помогать ему в этой борьбе. Мужчина должен делать свой выбор сам.
Вскоре я заметил первые признаки того, что игра в молчанку заканчивается. Он
бросил несколько ничего не значащих слов кому-то невдалеке от меня, а вскоре,
поравнявшись со мной, произнес:
— Я чем-то обидел вас в парке во время разговора?
— Нет, что вы, мистер Шурхэнд, — ответил я.
— Мне кажется, я был тогда невежлив…
— Я вполне понял вас: когда сильно устаешь, не очень-то хочется сыпать словами.
— Это так. Я действительно что-то подустал.
— Но все же давайте вспомним наш тогдашний разговор в Льяно-Эстакадо.
— Ну что ж, давайте.
— Вы ведь говорили с Олд Уобблом о Боге и религии?
— Да.
— И сегодня вы того же мнения, что и тогда, в ту ночь?
— Конечно!
— И вы думаете, что Бог есть?
— Не только думаю, но и знаю это точно.
— Значит, каждого, кто в это не верит, вы считаете дураком?
— Вовсе нет. Есть тысячи людей, которые не веруют, и я их нисколько не осуждаю
за это, наоборот, уважаю за
|
|
