сказал:

— Ты славный парень, Дик!

— И ты — отличный парень. Тела и душа всегда должны быть вместе, и если ты не 
будешь злить меня больше, я буду верен тебе до смерти.

Это была смешная и одновременно очень трогательная сцена. Все невольно 
заулыбались, когда представляли себе, как толстая душа Дика пытается 
поместиться в длинном и худом теле Пита. Но что это была за прекрасная 
аллегория нерушимого, хотя и не всегда монолитного двуединства!

Юта не прислушивались к нашему разговору, они по-прежнему толковали между собой 
или со своим вождем о поразительном охотничьем счастье Олд Шурхэнда. Разговор 
шел очень тихо, что было весьма кстати — мы очень хотели спать. Опять стала 
ныть моя рана, и я почувствовал, что, если хотя бы немного не посплю, просто в 
буквальном смысле слова свалюсь с ног в самый неподходящий момент. Но прежде 
надо было выставить караул. Пленников мы тоже включили в состав караульных. Я 
понимаю удивление моих читателей: вряд ли кто-нибудь из них слышал когда-нибудь 
о таком методе несения караула. Да и в то время любой вестмен, узнав об этом, 
покрутил бы пальцем у виска в наш адрес. На самом деле ничего в этом для нас 
опасного или страшного вовсе не было. Мы просто вместе с индейцами стерегли 
наших лошадей. Когда приходила очередь юта становиться в караул, мы развязывали 
их, а потом снова связывали. Напомню, что у них не было оружия, а кроме того, 
они были твердо уверены в том, что назавтра получат свободу, раз это было им 
обещано нами. Перед тем, как лечь спать, мы развели костер, зажарили на нем 
медвежатину и с аппетитом поели.

Когда все улеглись, ко мне подошел Олд Шурхэнд и прошептал:

— Позвольте мне встать на караул. Я проспал всю предыдущую ночь и сейчас 
чувствую себя бодрее, чем рыба в ручье. Радость освобождения придает мне силы. 
У нас до сих пор не было времени поговорить о чем-нибудь другом, кроме медведей 
и охоты. Скажите, в Джефферсон-Сити вы были у Уоллеса? И если были, то сколько 
вас к нему приходило.

— Я был там совершенно один, — ответил я.

— Значит, вы были его гостем?

— Меня туда пригласили, но я отказался от приглашения.

— Почему?

— Там говорят о вас больше, чем нужно. Я уже не мог слышать этого бесконечного 
обмусоливания цели вашего нынешнего путешествия и его маршрута.

— Ах так! Значит, они это обсуждали подробно… Благодарю вас, сэр!

— Пожалуйста. Но, кажется, вы предполагаете, что я сказал там что-то лишнее и 
это может составить угрозу вашей жизни?

— Нет, ни в коем случае. Я даже сделаю вам комплимент: когда разговариваешь с 
вами, становится легче на сердце. Я испытал на себе это много раз. Но Уоллес в 
отличие от вас — человек общительный.

— Я хочу сказать вам, мистер Шурхэнд, вот что: мне вы можете доверять полностью.


— Я верю вам, мистер Шеттерхэнд. Даже больше: вы первый человек, кому я 
открылся, но пока существуют обстоятельства, вынуждающие меня молчать.

— Скажите, то, что вы пока утаиваете, как-то связано со мной?

— Нет, конечно, нет, мистер Шеттерхэнд. То, что у меня на сердце, вас 
совершенно не касается.

— Не касается? Well! А может, каким-то случайным образом и касается…

— Поверьте мне, это не тот случай.

— Но я бы охотно помог вам сбросить лежащую на сердце тяжесть.

— Тяжесть? — повторил он за мной довольно резким тоном. — Нет у меня никакой 
тяже