только ощутил, как от сильного напряжения 
затекли мои руки.

Теперь Олд Шурхэнд действительно был свободен в полном смысле этого слова. 
Несмотря на все пережитое за последние сутки, он, однако, нисколько не утратил 
способности к здравомыслию и даже подвел некоторые итоги всему, что случилось, 
рассудив так:

— В конце концов эти индейцы заслуживают даже некоторой благодарности с моей 
стороны — в прерии не принято таскать пленника за собой столько времени. Они 
были правы в том, что не смогли простить мне смерть двух своих воинов. Признаю 
это. Теперь мы как будто квиты, хотя на самом деле я еще не рассчитался с ними, 
потому что смошенничал. Но раз уж мне так повезло, что я встретил вас, глупо 
было отказываться от помощи друзей. Я благодарен вам, друзья, но завтра утром я 
вас покину, чтобы опять вернуться к своей привычной жизни одинокого странника 
прерии. А эти четыре шкуры гризли вы, пожалуйста» возьмите себе. В самом деле, 
не юта же их оставлять!

— Как бы не так! — решительно заявил Дик Хаммердал. — Но тот, кто захочет 
получить шкуру, будет иметь дело с парнем, который стоит сейчас возле них (он 
имел в виду, разумеется, самого себя). Не так ли, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, — пробормотал его долговязый приятель, — И в какой же именно из шкур дело,
 дорогой Дик?

— Не в твоей же, конечно. Послушай, лучше и не начинай меня злить, а то я 
наговорю тут лишнего. Ну ладно, раз уже ты меня затронул, скажу: после того, 
как сегодняшней ночью мистер Шеттерхэнд помог мне заиметь головную боль, для 
меня стали важны моя репутация и честь, и я никому не позволю придираться ко 
мне без повода или ехидничать надо мной по каким-то пустякам. Ты вспомни, 
старый енот: кто тащил в горах тяжелые шкуры?

— Мои братья добыли эти шкуры, — вмешался в их разговор Виннету, — и трофеи 
принадлежат им. Этого достаточно.

Он имел в виду обычай, о котором я уже упомянул раньше, но повторюсь, чтобы 
было ясно, что подразумевалось при наших спорах: высшие охотничьи знаки отличия 
на Диком Западе — зубы, когти и уши гризли. И теперь нужно было решить, кто 
именно и каких именно регалий достоин. Олд Шурхэнд, убивший четвертого медведя, 
отказался взять что-нибудь от него и мотивировал это так: «Две пули, которые 
медведь получил от меня, не считаются. Олд Шеттерхэнд выстрелил первым, и 
именно его пуля убила гризли». Конечно, я с этим не согласился, а он должен был 
считаться с моим мнением. Медведь, бесспорно, принадлежал ему. Потом речь зашла 
о медведице. Ее шкура и зубы были отданы мне. Шкура старого Папаши Эфр