ь мое желание, причем 
немедленно и без всяких оговорок и дополнительных условий: скажи мне — я 
свободен?

— Нет!

— Хау! Олд Шеттерхэнд только взведет курок, и ты — труп. А я уже так и так 
свободен. Никто меня здесь не удержит. Однако я все же даю тебе еще раз 
возможность проявить свою добрую волю: так я свободен?

— Как я могу тебя освободить? Ты же убил двух наших воинов!

Тут Виннету произнес:

— Вождь капоте-юта не хочет понимать, кто здесь приказывает, а кто исполняет 
приказы. Но пусть тогда скажет мне кто-то из его воинов, что это за ремни, 
которые лежат у ног моего брата Шурхэнда?

— Это ремни, которыми он был связан до вчерашнего утра, — ответил тот, к кому 
он обращался.

— Подними их и свяжи ими руки и ноги Тусага Саричу!

Вождь юта весь напрягся: он явно хотел прыгнуть, но его остановил щелчок 
взводимого курка.

— Стой! Спокойно! — предупредил его Виннету. — Еще одно неосторожное движение, 
и пуля найдет тебя. Слушайте все юта! Мои слова — не пустая угроза, вы это 
знаете. Объявляю вас нашими пленниками. Положите свои ружья на землю и не 
сопротивляйтесь, когда мы будем вас вязать! Даю вам слово вождя апачей, что 
завтра утром все вы будете свободны и сможете отправиться куда захотите. Кто с 
нами не согласен, может поднять руку, но пусть он знает, что, подняв руку, он 
сразу же получит пулю!

Разумеется, никто из юта руки не поднял. Виннету продолжил:

— Вы связали нашего друга и брата Олд Шурхэнда и потащили его за собой, вы 
предоставили ему страшный выбор между двумя видами смерти — расстрелом и 
схватками с четырьмя медведями. Выбор был сделан, и Олд Шурхэнд переиграл 
смерть. Но вы нарушили свое обещание и за это на одну ночь становитесь нашими 
пленниками. Кто согласится с этим, тот поступит умно. Тому же, кто отвергнет 
нашу доброту, это будет стоить жизни. Первым мы свяжем вашего вождя. Дик 
Хаммердал и Пит Холберс, я поручаю это вам. Теперь я все сказал! Хуг!

Я не узнавал обычно невозмутимых и держащихся с достоинством юта, тем более, 
что численностью они значительно превосходили нас. Мы же отчаянно блефовали. Но,
 видимо, суеверный, коренящийся где-то глубоко в памяти страх перед силой и 
наивная вера в сверхъестественные возможности обыкновенного ружья лишили их 
способности трезво размышлять. Тусага Сарич не оказал ни малейшего 
сопротивления, когда его связывали, и нашим друзьям не оставалось ничего 
другого, как продолжить начатую игру. Я опустил ружье только тогда, когда 
последний узел был завязан, и ту