мали твои слова.

— Хорошо, я буду говорить яснее. Я предлагаю вам выбор: иметь Олд Шурхэнда 
другом или врагом. Решай.

— Мы не боимся твоей вражды!

— Подожди, давай рассудим здраво. Свою жизнь я уже выкупил и свободу тоже 
получу, как только захочу. Я говорю совершенно серьезно — имей это в виду! Итак,
 если ты отпустишь меня, я стану другом твоего племени, но если будешь 
настаивать на своем, то очень скоро раскаешься в этом!

— Я не отпускаю тебя, и это мой ответ! Не надейся на свои ружье и нож. Это не 
волшебное ружье Олд Шеттерхэнда, которое беспрерывно стреляет без промаха и с 
которым ничего не могут сделать ни пятьдесят, ни даже сто воинов!

— Значит, ты все-таки веришь в то, что это ружье превосходит все ваши?

— Верю и все мои воины тоже.

— Ты видел его когда-нибудь в деле?

— Нет.

— А хочешь видеть?

— Почему бы и нет?

— Ах, ты не против! Очень хорошо, так знай: сейчас дуло этого ружья направлено 
на тебя и твоих воинов.

— Уфф! Что ты хочешь этим сказать? Откуда ты знаешь, куда направлено сейчас 
дуло волшебного ружья?

— Олд Шеттерхэнд хочет, чтобы я был свободен.

— Он сам тебе это сказал?

— Да. Он и Виннету знают, что вы взяли меня хитростью, и просят о моем 
освобождении.

— Я понял: ты слегка рехнулся и теперь бредишь!

— Я вполне в здравом рассудке и говорю о том, что есть на самом деле. Поверни 
голову налево!

Мы не договаривались заранее с Олд Шурхэндом о том, как именно он должен 
действовать и что говорить, и уж тем более о каком-либо условном сигнале, 
полагаясь прежде всего на собственную интуицию и находчивость, но эти его 
последние слова прозвучали для меня именно как сигнал. Мы встали с земли.

Я направил свое ружье на Тусага Сарича, а Виннету, абсолютно спокойно, так, как 
будто он находится в гостях у лучшего друга, протянул к вождю капоте-юта свое 
серебряное ружье и спросил:

— Скажи, ты узнаешь это ружье? А как его называют, ты знаешь?

И я еще раз получил возможность увидеть то, какой колоссальный эффект 
производит неожиданное появление Виннету. И дело здесь не столько в 
неожиданности, сколько в самой личности вождя апачей — в том гордом достоинстве,
 которого он никогда и ни при каких обстоятельствах не теряет, в той славе 
воина, охотника и следопыта, которую на Диком Западе ценят, как нигде больше.

Итак, все юта смотрели только на Виннету. Никому и в голову не пришло хотя бы 
попытаться угрожать ему. И вождя, и его воинов как будто столбняк поразил. 
Наконец Тусага Сарич через силу пробормотал:

— Это… это… это… серебряное ружье Виннету.

— Да, ты не ошибся, — сказал Виннету, — и знай, что я — вождь апачей — пришел к 
тебе не из — за пустяка. А рядом со мной — мой белый брат Олд Шеттерхэнд и при 
нем, как всегда, его волшебное ружье. С нами еще вожди племен и храбрые воины 
бледнолицых, ружья которых тоже нацелены на вас. Предупреди своих воинов, что 
не стоит им сейчас двигать ни руками, ни ногами, иначе можно очень быстро 
получить пулю в лоб.

Мы получили истинное наслаждение, наблюдая действие, произведенное на индейцев 
этими словами: Они застыли, как истуканы. К Тусага Саричу первому вернулся дар 
речи, и он буквально пролепетал, как испуганная девица:

— Я, я узнал тебя, Виннету, и думаю, что бледнолицый, который стоит рядом с 
тобой, — Олд Шеттерхэнд… Я не могу спокойно смотреть на его волшебное ружье. 
Скажи ему, чтобы он его опустил,

— Разве тебе, вождь капоте-юта, не известно, что Олд Шеттерхэнд всегда делает 
только то, что он сам желает? Он не подчиняется ничьим приказам, кроме моих, 
потому что он мой друг и брат. И ты даже не пытайся заставить его сделать это, 
он все равно твоих слов не услышит.

— Но я прошу его!

— И просьбу твою он тоже не услышит. Он готов исполнить только ту просьбу, 
которая изойдет изо рта его брата Олд Шурхэнда.

Тогда Тусага Сарич обратился с просьбой к Олд Шурхэнду:

— Я прошу тебя, попроси ты от своего имени Олд Шеттерхэнда отвести от меня 
волшебное ружье.

Олд Шурхэнд почувствовал азарт игры в этой ситуации и ответил так:

— Я готов передать твою просьбу, если ты выполни