го равнодушия на лице, достав из сумки большой 
кусок зажаренного медвежьего мяса, стал отрезать от него по кусочку и класть 
себе в рот.

Вождь встрепенулся, словно вспомнив нечто очень для него важное:

— Это мясо медведя?

— Да.

— Зажаренное на костре?

— Разумеется.

— Но перед тем как отпустить тебя, мы вынули из твоей сумки все, чем можно 
развести костер.

— Это верно.

— И все же бледнолицый разводил костер.

— И это тоже верно.

— Но как? — Тусага Сарич теперь взял подчеркнуто презрительный тон.

— Краснокожие не знают науки бледнолицых и думают, что бледнолицые тоже ничему 
ни у кого, кроме себе подобных, не учатся. Но это ошибка. Тебе, чтобы развести 
костер, не нужны ни трут, ни серные спички. Но почему ты думаешь, что я не знаю 
способов добывания огня, которыми пользуются краснокожие? А разве тебе никогда 
не приходилось слышать о том, что огонь добывают с помощью железа и камня?

— Об этом я знаю.

— Хорошо. Так вот: мой нож — из стали, а огненный камень часто попадается в 
горах. Трут же можно добыть из любого дуплистого дерева.

— Уфф! Твои слова похожи на правду, но я тебе все равно не очень-то верю и уже 
начинаю думать, что ты скорее всего встретил других бледнолицых, которые 
помогали тебе разводить костер, а значит, и убивать медведей. Совсем тебе не 
верить мне мешает только одно: у бледнолицых слишком мало мужества, чтобы пойти 
на медведя.

— А вот это — полная чепуха! В свою очередь я могу тебе заметить, что это людям 
твоего племени часто недостает мужества.

— Ты снова хочешь меня унизить!

— Хау! Я остался внизу в долине или поднялся сюда? Может, это я — юта, а вы — 
бледнолицые? И кто храбрее — пятьдесят воинов, которые не ходили на медведя, 
или один человек, который принес вам четыре шкуры?

— Молчи! Ты сам вызвался идти туда. А у нас нет никаких дел в Медвежьей долине, 
нам незачем туда ходить. А теперь скажи: как тебе удалось найти этих четырех 
гризли?

— У меня есть глаза.

— И они могут убивать?

— У меня есть еще ружье и нож.

— А как ты дотащил сюда эти тяжелые шкуры?

— У меня есть шея и плечи.

— Но ни один человек не может этого сделать.

— За один раз, конечно, не может, но я и не утверждал, что принес их все сразу.

— Мы поверим тебе только тогда, когда ты на наших глазах убьешь еще одного 
медведя. И сделаешь ты это завтра.

— Еще одного? Кто так решил?

— Я.

— Но почему?

— Среди убитых гризли один был слишком мал, он не в счет.

— Но зато другой был огромный!

— Не имеет значения. Медведь — это медведь!

— Согласен! Медведь есть медведь! Малыш тоже был медведем. Я принес четыре 
шкуры.

— Это решаю я, а не ты. Поэтому молчи!

Слова, которые произнес в ответ на это Олд Шурхэнд, произвели на вождя 
капоте-юта даже большее впечатление, чем шкуры. Вот эти слова, сказанные 
ледяным тоном, и каждое через паузу:

— Ты ошибаешься, если думаешь, что Олд Шурхэнд — тот, кому требуется разрешение,
 когда он хочет говорить. Я говорю тогда, когда хочу, и делаю то, что хочу. И 
не тебе мне приказывать.

— Не мне? Но ты мой пленник!

— Нет!

— Ты смел только потому, что с тобой твои ружье и нож!

— Хау!

— И еще потому, что я позволил тебе их иметь! Однако придется тебе напомнить: 
ты у нас в руках. И сейчас я прикажу связать тебя.

— Ты этого не сделаешь!

— Кто сможет мне помешать?

— Я! Я сделал то, чего ты от меня требовал, и теперь свободен.

— Еще нет! Маленький медведь не в счет! И если я его засчитаю, то только по 
цене твоей жизни!

— И свободы!

— Нет! Спрашиваю тебя снова: хочешь остаться с нами и взять себе скво из наших 
девушек, когда мы вернемся к остальным людям нашего племени?

— Нет!

— Ты остаешься пленником!

— Меня удивляет, что ты говоришь со мной в таком тоне. Неужели ты думаешь, что 
тот, кто один спустился в Куй-Эрант-Яу и принес оттуда шкуры четырех медведей, 
может испугаться краснокожих?

— Я докажу тебе, что может.

— Хотелось бы знать, как именно ты собираешься это сделать. Мы договаривались 
об обмене моей жизни на четыре медвежьих шкуры — это правда, но я просил о моем 
освобождении.

— Говори яснее, чтобы мои уши пон