ляйте! Я 
прикрою осэджа!» Я взял ружье наизготовку и прицелился.

Думаю, никогда в своей жизни, ни до ни после этого случая Шако Матто не 
совершал таких прямо-таки фантастически огромных прыжков. Это было просто 
невероятно, но гризли тем не менее настигал его.

Теперь медведь и человек находились на одной линии по отношению к нам, то есть 
нельзя было послать пулю в зверя, не задев Шако Матто.

— В сторону! — крикнул я.

Но Шако Матто никак не среагировал на мой крик. Тогда я встал из-за кустов во 
весь рост и крикнул еще раз. Слава Богу, на этот раз осэдж меня услышал и 
прыгнул влево. Медведь стал отличной мишенью. Я выстрелил. Бить его насмерть я 
не хотел: это было право Олд Шурхэнда, мне же нужно было только остановить 
разъяренное чудовище. И медведь остановился. Повертел головой. Ту-у-да — 
сю-ю-да. Мы замерли. Я ощутил сосущую пустоту внутри… Вдруг гризли увидел 
собственную кровь. Он протянул лапу к ране в нижней части живота, сделанную 
моей пулей… Шурхэнд мгновенно и абсолютно верно оценил все преимущества этого 
момента для себя: он поднялся из-за камня и смело подошел поближе к зверю. 
Медведь увидел его и встал на задние лапы. Шурхэнд тут же отпрыгнул и выстрелил 
— раз, потом другой! Прямо в грудь гризли. После второго выстрела медведь стал 
оседать, как будто задние лапы стали ему понемногу отказывать… Наконец он упал, 
потом перевернулся два раза, несколько раз конвульсивно вздрогнул и испустил 
дух…

С момента крика Виннету прошло не более минуты. Шако Матто прислонился к камню, 
с трудом переводя дух. На лбу его блестели крупные капли пота.

— Это… это… это… могло стоить мне жизни… — вымолвил он наконец.

— Но почему мой брат был так неосторожен? — спросил апач.

— Неосторожен? Я?

— А кто же?

— Как это «кто»? Ты, Виннету!

— Уфф! Я, по-твоему, был неосторожен?

— Да. Если бы ты не окликнул меня невовремя, медведь не обратил бы на меня 
внимания. Это же понятно!

Виннету в ответ только грустно посмотрел на него. Потом по губам скользнула еле 
уловимая усмешка. Тут же погасив ее, он отошел с видом человека, никогда не 
теряющего своего достоинства.

— Он повернулся ко мне спиной! — с досадой воскликнул осэдж, обращаясь ко мне.
 — Но разве я не прав?

— Вождь осэджей не прав, как это ни печально, — ответил я.

— Олд Шеттерхэнд говорит неправду.

— Докажи это!

— Хорошо, я докажу. Разве мы договаривались о том, чтобы Виннету привлек 
внимание медведя ко мне?

— Нет, не договаривались. Но ты же и полз к медведю для того, чтобы привлечь 
его внимание.

— Да, но не так рано.

— Ничего себе «не так рано»! Раньше, намного раньше это должно было произойти. 
Ты хоть понимаешь, что испортил радость Шурхэнду?

— Я? Испортил ему радость? Чем это?

— Выстрелом, который сделал я, чтобы спасти тебе жизнь.

— А этот выстрел принес радость Олд Шурхэнду?

— Разумеется, раз ты остался живым и невредимым.

— Я не понимаю Олд Шеттерхэнда!

— Знаешь, в данном случае, это меня никак не трогает. Пойми: я стрелял от 
безвыходности положения. Он уже догонял тебя. Я не говорю, что мой выстрел был 
необходим — ведь зверь, получив пулю от меня, вполне мог только еще сильнее 
разъяриться. Из двух зол я выбрал меньшее, вот и все.

— Уфф! Уфф! Об этом я как-то не подумал.

— Ну так подумай теперь! Ты должен благодарить, а не обвинять Виннету! Если бы 
он не окликнул тебя вовремя, возможно, мы с тобой сейчас бы не разговаривали.

И я, считая наш разговор законченным, направился к медведю. Виннету и Шурхэнд 
готовились к тому, чтобы начать снимать с него шкуру. Папаша Эфраи