мле струится 
живой змеиный ручей.

Стали распределять время дозора. Меня как раненого от него решили вообще 
освободить, но разве я мог себе позволить отлеживаться, когда мои товарищи 
подвергали себя опасности? И первую вахту — два часа — несли мы с Хаммердалом.

Мы сидели рядом на земле, и я рассказывал толстяку все, что знаю о юта. Потом я 
направился к кустам, чтобы нарвать молодых побегов и дать их лошадям. Два часа 
прошли незаметно. Нас сменили Холберс и Апаначка. За ними шла очередь Шако 
Матто и Трескова. Четвертую вахту должен был нести один Виннету: он один вполне 
заменял двоих.

После вахты я прилег, чтобы поспать, но это у меня никак не получалось. Почему 
— я и сам не понимал: рана меня не беспокоила, признаков приближения приступа 
лихорадки я не чувствовал, но пульс мой бился учащенно. Холберс и Апаначка 
сидели на том же месте, что и мы с Хаммердалом, и тихо о чем-то беседовали 
между собой. Ржание лошадей да шелест листвы — вот и все звуки, что нарушали 
тишину. Звезды сияли теперь еще ярче, как будто кто-то там наверху следил за 
тем, чтобы мрак ночи не был абсолютным и потому опасным для путешественников. И 
тут я увидел, что вороной Виннету резким, быстрым движением вскинул голову, 
тряхнул гривой и весь напрягся. И мой конь почти синхронно с ним сделал то же 
движение. Потом оба стали встревоженно фыркать и беспокойно перебирать ногами. 
Они явно почуяли приближение опасности, и исходила она откуда-то из-за моей 
спины. Я перевернулся на живот и, сколько мог, напряг свои зрение и слух. 
Разглядеть мне ничего не удалось — мешали ночные тени от скал, — но я явственно 
расслышал, что в одной из каменных щелей кто-то царапался и скребся. Это не мог 
быть человек — иначе лошади так бы не испугались. Вождь команчей тихо 
прошептал: «Апаначка! Тихо! Ползи сюда, только осторожно!» Чуткий Виннету даже 
сквозь сон почувствовал мое беспокойство, и вот он уже стоял рядом со мной, а в 
руке у него мерцало, отражая свет звезд, серебряное ружье.

— Медведь где-то совсем рядом! — еле слышно прошептал я, но Виннету уже и сам 
это отлично понял.

Хаммердал и Тресков спокойно спали, и это было к лучшему: они могли поднять 
лишний шум, в особенности Тресков. Апаначка и Холберс подползли к нам, они уже 
взвели курки своих ружей. Виннету приказал им:

— Стрелять только в крайнем случае! Самое грозное для гризли ружье — это ружье 
моего брата Шеттерхэнда. Он делает первые два выстрела, потом стреляю я, а вы 
только по моему сигналу.

Холберс вытер пот со лба. Голос его, казалось, вот-вот сорвется, когда он 
спрашивал:

— Медведь может пролезть между этими двумя скалами?

— Нет, — ответил я. — Это невозможно, — и тут же осекся. — О,.. да он уже здесь.
 Тихо! Пропустите меня!

На нас надвигалась огромная серая масса в облаке какого-то неприятного и 
одновременно будоражащего воображение всякого охотника запаха — запаха зверя. 
Кажется, к нам пожаловал не кто иной, как сам Папаша Эфраим собственной 
персоной. Оба наших вороных теперь ржали во весь голос, кружась на месте и 
взбрыкивая задними ногами. Я готовился к первому выстрелу, стараясь не терять 
хладнокровия. И вдруг все окружающее куда-то пропало, а мозгу у меня с 
чудовищной настойчивостью билась одна и та же мысль: стрелять надо точно между 
ребрами, прямо в сердце. Но для этого медведя еще нужно было поднять на задние 
лапы. И тогда я выскочил ему навстречу, подбежал к нему и тут же отскочил 
обратно. Маневр сработал: гризли в негодовании на нахала-человечишку тут же 
встал на задние лапы и, вращая мордой, готовился кинуться н