ько жизнь, а не свободу?

— Свободу ты получишь только тогда, когда возьмешь одну из наших дочерей к себе 
и она станет твоей скво. Мы потеряли из-за тебя двух отличных воинов, и поэтому 
ты должен стать членом нашего племени, если, конечно, медведи тебя не съедят.

— На это я никогда не соглашусь!

— Но ты это сделаешь бледнолицый! Мы заставим тебя!

— Хау! Еще никому не удавалось заставить Олд Шурхэнда делать то, чего он делать 
не желает!

— На этот раз удастся! Я сказал! Избежать этого ты сможешь только в том случае, 
если не вернешься из долины!

— Well! Я вернусь. В долину ведет всего одна тропа. Но могу я узнать: если я не 
вернусь, вы будете меня искать?

— Нет. Ведь если ты не вернешься, это будет означать, что ты мертв или съеден.

— Но я могу быть ранен.

— Человек, раненный настолько, что не может идти, становится добычей медведей. 
Мы не будем его искать!

— Скажи мне честно, вождь юта: вы очень боитесь серых медведей?

— Замолчи! Чего нам бояться, когда нас так много? Но среди нас нет ни одного, 
кто струсил бы, встретившись с гризли один на один. Если и ты настолько же смел,
 ты принесешь нам четыре шкуры, по две за каждого из наших воинов. Если ты 
вернешься без них, мы тебя расстреляем. Мы так решили, и так будет. Я сказал! 
Хуг!

Он сделал характерный для индейцев жест рукой, означающий, что разговор окончен,
 и он вновь замер. Мы ждали еще примерно четверть часа, но ни юта, ни Шурхэнд 
даже рта не раскрыли, и мы покинули наше укрытие. Замести следы нам удалось без 
труда: во-первых, потому, что у нас уже был опыт, а во-вторых, юта были слишком 
заняты кострами. Но прежде чем скрыться в папоротнике, мы пролежали еще 
примерно час вблизи костров в надежде узнать что-нибудь еще. Но юта были 
немногословны, и мы уже собрались уйти, как вдруг вождь поднялся и стал 
отдавать приказы. Он сказал, что костры, все до одного надо погасить, а лагерь 
окружить двойным кольцом охраны. Кроме того, двое в