поминал индейца, но что-то такое 
трудноуловимое в нем все-таки было. И вот теперь, когда юта вслух сказал о том 
же самом, а я внимательно всмотрелся в глубокие, полные сдерживаемого огня 
глаза Шурхэнда, меня озарило: да ведь это действительно глаза индейца!

Юта продолжил:

— Оба Медведя должны быть отомщены. Я не могу забрать тебя в лагерь, чтобы 
привязать там к столбу пыток, потому что лагерь слишком далеко отсюда. Мы 
приговорили тебя к другому виду казни: ты должен будешь убить четырех медведей 
и при этом уцелеть сам. Разве это не справедливое решение?

— В принципе — справедливое, но способ, которым вы хотите его осуществить, — 
жесток.

— Это не жестокость, а, наоборот, снисходительность к тебе.

— Хау! Что-то я не припомню, чтобы я встречал кого-то из юта в Медвежьей долине.


— Попридержи свой поганый язык, собака! Мы отпустим тебя на два дня одного под 
честное слово. Разве это не доверие с нашей стороны?

— Вот как! И твои слова о бледнолицых, которые ты только что мне тут говорил, 
тоже говорят о доверии? Хм. Ну ладно, если это доверие на твой лад, то скажи 
мне, почему вы решили, что мне его можно оказать?

— Потому что мы знаем, что Шурхэнд держит свое слово. В этом ты как Олд 
Файерхэнд и Олд Шеттерхэнд.

— Ты знаешь этих белых охотников?

— Я не видел никогда никого из них, но я знаю, что они не бросаются словами. И 
то же самое я слышал о тебе. Вы трое — редкие экземпляры бледнолицых, 
заслуживающие доверия, несмотря на то, что все бледнолицые — враги краснокожих. 
Но наш приговор — это все, в чем мы можем оказать тебе снисхождение. Или ты 
веришь в то, что сможешь своими речами изменить его?

— Во что я верю — разговор отдельный, но вам я не верю совершенно. Я слишком 
хорошо вас знаю!

— Ошибаешься! Мы тоже умеем держать свое слово. Наше решение не изменится. Мы 
освободим тебя рано утром, отдадим тебе твои нож и ружье, и ты спустишься в 
долину. Вечером вернешься обратно, а на следующее утро снова туда пойдешь. Если 
за эти два дня ты сумеешь убить четырех медведей и докажешь это их шкурами, мы 
подарим тебе жизнь.

— Но почему то